Чтение онлайн

Стихи вспомнились разом, будто дождались своей очереди:

Николай Федорович походил по комнате, повторяя вслух слова, как бы немного нескладные, но хорошие именно этой своей нескладной складностью и внезапной простотой. Потом он пошел на кухню и достал из шкафа пачку вермишели. Вода на газе закипела быстро.

— Завтра доспорим, — решил Николай Федорович, засыпая вермишель в кипяток. — Вдвоем лучше получится.

Он покруче, как любил с детства, посолил воду и сел за кухонный стол — планировать свой завтрашний день в цехе.

В картинной галерее некоторые посетители держат себя так, будто выложили за входной билет не тридцать копеек, а полную зарплату за два месяца — со всеми премиями, коэффициентами и надбавками за вредность.

— Не греет меня, — услышал я сзади свистящий шепот. — Вот не согревает и баста! Деньги дерут, а толку?..

Я оглянулся. Средних лет посетитель глядел на картину брезгливо и с опаской, словно ему пытались всучить ее в подворотне за трешку.

— Не греет!

Все люди по-своему интересны. Но всегда был особенно любопытен мне тип мужчин, похожих на старых дев.

«Где он обзавелся такими тонкими поджатыми губами? — подумал я. — Откуда эти манеры классной дамы? И вообще, отчего у него такой вид, точно приходится ночевать в холодильнике?»

Поэтому я не промолчал, а заметил рассеянно:

— Не греет? Отчего же, не скажите. Дует немного по ногам, это есть. Но отопление уже включено, я проверял…

Посетитель некоторое время молчал, рассматривая мое лицо бдительно, как мазню абстракционистов — мошенников и шарлатанов, Я твердо взирал ему на переносицу, стараясь не напускать на лицо излишних признаков мысли. Кажется, это удалось. Посетитель решил, что я не представляю собой общественной опасности и смягчился.

— Пейзажик этот не греет, — коротко просвистел он. — Душа тепла просит! Халтурщики…

«Все дело в том, что он живет где-нибудь на окраине в развалюхе, — подумал я. — Чтобы выгладить брюки, приходится сперва раздувать угли в чугунном утюге. В его телевизоре вечно пропадает звук, соседи по ночам поют хором скверный фольклор, сладкое и мучное запрещено есть навсегда, а настоящая жизнь кончилась еще в третьем классе. Вот почему он такой…»

— На картине мысли должны, а не лесополосы, — свистел тем временем посетитель. — Человеческие лица покажите! Радость свершений и побед! Терпеть не могу пейзажей…

Я не стал интересоваться, почему этот поклонник радостей и свершений забрел в зал пейзажей и шляется здесь уже четверть часа. У старых дев логика своя, не заимствованная. Поэтому я сказал так:

— Вы, безусловно, правы (Так обязательно надо начинать), Но не во всем. Картина весьма познавательна. В этом лесочке, должно быть, груздочки водятся — видите, какая трава? Начало сентября, судя по всему. Самый сезон. Вы как относитесь к груздям? Мировые грибы, а?

Посетитель не ответил. Наверное, из всех грибов он навсегда отдал свое предпочтение мухоморам. Прощаться мы не стали.

Входя в соседний зал галереи, я сразу услыхал знакомый свист:

— …а тем более выставлять на всеобщее обозрение! Насобачились малевать, на поток пустили! А душа где? Лирика где, чувства? Сплошные опоки и вагранки. Да любой, самый паршивый пейзажик даст сто очков вперед!

Это был он. На сей раз его не грел большой портрет литейщика. Уставясь в затылок романтической девушки в легком платьице, он настойчиво требовал лирики и чувств. Его серенькие близко поставленные глаза сливались в одну немигающую восьмерку.

Девушка ежилась. Пришлось вмешаться.

— Вы, безусловно, правы, — сказал я. — Тут многого не хватает. Не отражены, например, мероприятия по внедрению НОТ, а ведь это крайне важно. И потом, почему на портрете не видно второй брезентовой рукавицы? Зачем художник скрыл её от людей, пришедших насладиться искусством? Нас греют свершения и радости вдохновенного труда, не так ли? А какие тут радости, если человек на работе в одной рукавице. Дай бог кое-как норму вытянуть. Нет в картине правды жизни! Вы правы!..

Романтическая девушка воспользовалась паузой и бежала. Посетитель еще раз осмотрел меня с головы до ног. Я не сплоховал: натянул на себя выражение лица моей восьмимесячной дочурки — когда она, насосавшись из бутылочки манной каши, блаженно отходит ко сну.

Посетитель не нашелся что сказать и отошел в сторону.

«Он любит кроссворды, — подумал я. — Вот в чем штука! Он любит в жизни одни только кроссворды, а сюда его загнал случайный дождь. Он с детства несчастен и невезуч. Он жутко одинок в своей развалюхе и постоянно мечтает о горячем душе. Ему много лет не улучшают жилищных условий — поэтому он такой…»

Я не удивился, услышав знакомый свист при входе в третий зал.

— …и это они называют натюрмортом! Да где художник видел таких фазанов?! А этот дурацкий кувшин… И с чем он, интересно знать? Малюют, сами не знают чего. Любой портрет даст этой мазне сто очков вперед! Качество крайне низкое. Брак!

Мне стало душновато. Посетитель стоял в прежней боевой позе — упершись немигающей восьмеркой в девушку. Я включился без колебаний.

— Вы безусловнейшим образом правы. Это не фазаны, а бройлерные цыплята по два тридцать штука. Качество кошмарное, в рот нельзя взять, не пожарив. Да вы приглядитесь, что нам подсовывают! Картина-то стара-старехонька! Написана бог знает в каком веке, а холст ни разу с тех пор не меняли. Думают, в провинции так сойдет. Шалишь! Потребитель вправе требовать самое лучшее качество! Халтурщики они, вы правы.

Некоторые не любят, когда их мысли доводят до логического конца. Выражение лица моей дочери больше не помогало.

— Умные все стали… — просвистел посетитель. — Я вам, кажется, не мешаю, гражданин, и вы мне не мешайте. Нашелся тут…

Девушка имела на сей счет иное мнение и взглянула на меня с благодарностью. Мы сбежали одновременно.

Уже выходя из галереи, я заметил его возле газетного киоска. Романтическая девушка, шедшая рядом, заметалась на ступеньках и юркнула обратно в галерею.