Чтение онлайн

Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то полведра простой казенной краски.

Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку — и тут же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется, на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь засветилась благородными медными тонами.

Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к бурным одобрительным аплодисментам.

Скажу сразу: ничего мало-мальски литературного я в вестибюле не обнаружил. Бросилась в глаза бочка с цементом, наполовину опорожненная, носилки со следами раствора, а поодаль стоял заляпанный стул, на сиденье коего (на газетке) лежали скелетик рыбки и надкусанный помидор.

— Эй, — крикнул я гулко. — Есть тут кто? Ремонт, что ли, у вас?

Никто не ответил мне. Пахло чем-то едким, строительным. Над дверью в конце вестибюля под самым потолком сидел в драной пыльной паутине средних размеров крестовик и злобно взирал сверху на ремонтные безобразия.

— Хозяева есть? — спросил я паука.

Паук немедленно перебрался в щель между кусками облупившейся штукатурки и не удостоил меня ответом, выразив тем самым глубокое презрение ко всем желающим на ночь глядя приобщиться к истории прозы, поэзии и драматургии.

Разумеется, проще всего было поворотить оглобли в «Сверчок». Но движимый любопытством (а также желанием где-нибудь помыть руки) я локтем открыл следующую дверь и вошел в просторный зал, опять же с овальным низеньким потолком, узенькими окошками и кирпичными нештукатуренными стенами.

Ремонт, как видно, еще не коснулся этого помещения, бывшего много веков назад то ли общей спальней, то ли трапезной, где после дневных трудов собирались монахи (монаси) и в благочестивом молчании проворно хлебали щи с монастырской капустой.

Посреди, на каменном полу, стоял небольшой вскрытый ящик с гвоздями, а сверху — молоток. На этом обстановка трапезной полностью исчерпывалась.

Я было уже приготовился покинуть негостеприимные палаты, но, скосив глаза вправо, заметил на стене портрет. Из толстых резных рам пронзительно взирал на меня худощавый мужчина лет пятидесяти, чрезвычайно строгого и насупленного вида. Глаза его были устремлены на мо:; заляпанные ладони и, казалось, говорили: «И где ж это, братец, тебя так угораздило? Экий ты пакостник!»

Я проворно спрятал руки за спину и наклонился поближе, пытаясь разобрать подпись под портретом и год создания. В это время сзади кашлянули. Я живо обернулся и увидел очень маленького кругленького старичка, восседающего на табуретке слева от входной двери, в тени. Старичок смотрел на меня всепонимающими глазами и молчал. Молчал и я.

В конце концов это показалось мне неудобным.

— Державин? — уважительно спросил я, кашлянув, и покивал на портрет.

Всепонимающий старичок удивился до чрезвычайности.

— Извините, как вы сказали?..

— Да вот, портрет, говорю… Державина, а?

Миниатюрный старичок с завидной энергией сорвался с табуретки, подбежал к портрету и внимательно его осмотрел. Затем обернулся и уставился на меня с укоризной. Для этого ему пришлось задрать голову до невозможности.

— Простите, — сконфуженно пробормотал я. — Давно как-то не видал портретов писателей. В школе-то я все больше по физике да по матема…

От возмущения на лысой голове старичка взвился дыбом последний реденький локон.

— Это Краснопевцев, — произнес он внушительно. — Иван Дмитриевич Красиопевцев собственной персоной! Что вы, батюшка!

— А, — сказал я, мучительно напрягая память. — Как же. Это же Краснопевцев! То-то я смотрю…

Старичок совершенно удовлетворился моим раскаянием, но тут же насторожился и спросил с беспокойством:

— А у вас паспорт с собой?

Мне стало не по себе.

Дело в том, что последние паспорта отменили лет двадцать тому назад. Каждый взрослый человек носит с собой небольшую пластиковую коробочку с закодированной информацией, да и то скорее всего эта штука доживает последние дни.

— А в чем, э-э-э, собственно…

Тут старичок заметил мои выпачканные в краске руки, охнул и потащил за собой.

— Сюда, сюда… — приговаривал он, проводя меня сперва через анфиладу низких, совершенно пустых комнат, затем по винтовой металлической лестнице с прихотливыми ступеньками, затем опять через комнаты. — Сейчас, сейчас… У меня есть все, что вам необходимо…

Через несколько минут, с трудом оттерев руки растворителем и два раза тщательно вымыв земляничным мытом, чтобы отбить неистребимый ремонтный запах, я сидел напротив моего спасителя в тихом закутке где-то под самой крышей и пил чай. Чай был из самовара.

Старичок как-то сразу увлекся и поведал мне юмористическую историю о том, как в шестилетнем возрасте он на спор залез с головой в бочку с зеленой краской, и что из этого получилось. По его словам, через час после этого в радиусе не менее двухсот метров не осталось ни одной неиспачканой вещи, человека или капитального строительства. Сам шестилетний старичок оставался частично зеленым еще два месяца и его даже возили в Москву советоваться со специалистами.

Был он домашний, уютный и такой говорливый, что я отмякал душой с каждой минутой.