«Если», 2011 № 04
Шрифт:
Стократу очень хотелось провести ладонью перед ее зашитыми глазами, подтвердить свою догадку. Но это было бы очень невежливо, да и, пожалуй, опасно.
— Привет, — повторил он. — Мы пришли, что теперь?
Девушка шевельнулась, качнув полами своего длинного одеяния, и протянула вперед глиняный кувшин — до этого момента он был полностью скрыт в рукаве.
Стократ поглядел на Шмеля.
Мальчишка, стиснув зубы, смотрел на кувшин и на руку, его державшую. Стократ шагнул вперед, нарочито плавным движением потянулся…
— Нельзя! Из рук не берут такое послание, только с земли!
В голосе Шмеля чувствовалась такая сила, что Стократ попятился.
Неизвестно, слышала ли девушка их голоса и понимала ли, о чем идет речь, но она, постояв еще мгновение, наклонилась, будто перегнувшись пополам, и поставила сосуд на землю. Отошла на шаг. Шмель, громко вздохнув, кинулся вперед и поднял послание.
Руки у него тряслись так, что Стократ испугался: не пролил бы все. Что тогда?
— Если они меня отравят, — торопливо сказал Шмель, вытаскивая пробку, — если они меня отравят, ты знай, что это позор для людей и оскорбление, что это специальный знак, мы считаем вас хуже животных, и тогда надо, чтобы князь шел со всеми, кто носит оружие, и убивал всех — больших, маленьких, старых…
Он остановился, глядя на кувшин в своих руках.
…И, когда последний лесовик умрет, все на свете станут «безъязыкие». Некому будет вкушать молчаливые пиры-поэмы. Шмель смотрел на кувшин и пытался понять, что же за слова он только что произнес: убивайте всех…
Но ведь они сами этого хотели. Отравить посланием, — значит, тяжело оскорбить весь род. И оскорбление уже нанесено. В сравнении с этим и смерть Шмеля ничего не добавит, не изменит, все равно что лист упадет с дерева…
— Ну и пусть, — сказал он кувшину и отхлебнул.
Питье было такое едкое и соленое, что у него защекотало в носу и навернулись слезы. «Наказание!» Он трижды успел поперхнуться соплями, прежде чем понял: к «безъязыким», то есть обыкновенным жителям Макухи, это слово не имеет отношения. Наказание — прошедшее время, окончательно. Свои, но чужие.
Невыносимо, сложное, насыщенное вкусами, запутанное изъяснение, из которого Шмель понял одно: теперь этому безобразию пришел конец…
Он сплюнул зелье прямо на дорогу.
Жестом попросил у Стократа воды, отхлебнул из его кружки, прополоскал рот.
— Они что-то решили, что-то закончили и кого-то наказали. Из своих.
— За что?
— Я не могу понять.
— Почему они убили языковеда?
— Об этом здесь ничего нет.
— А нам-то что делать?
— Сейчас…
Шмель передохнул и снова набрал жидкость в рот. Где тут послевкусие; семь или восемь тактов, мамочки дорогие. Будущее, воля, изъявление…
— Мы вроде должны идти.
— Куда?
Девушка, неподвижно ожидавшая все это время, повернулась и пошла по дороге, не оглядываясь.
— Скажи людям, чтобы не ходили за нами, — Шмель нервно оглянулся. — Они нас пригласили одних, на переговоры.
— Не бойся.
Стократ обернулся. Предостерегающе поднял ладонь; вероятно, они с князем все-таки о чем-то договорились перед выходом, Шмель только не знал о чем. Был слишком занят сборами.
— Идем, — сказал Стократ. И они пошли.
Девушка с самого начала повела их кружным путем. Они свернули с дороги, некоторое время шли через лес, потом долго шли вдоль свежей вырубки.
Земля здесь была усыпана красными пластинками коры. Корой и хвоей покрылись розовые пни, похожие на обезглавленные шеи. В нескольких местах лежали распиленные, приготовленные к вывозу стволы, отдельно — ветки; дороги-просеки были укатаны телегами и похожи на желоба.
Слепая девушка шла впереди, невесть как ориентируясь, задевая хвою подолом своего балахона. Шмель тяжело дышал. Стократ присматривался и принюхивался.
Пахло нехорошо. Где-то впереди, скорее всего, было побоище. И не один человек полег. Дровосеки? Неизвестные горемыки, которых беда застигла за работой, которые валили лес по договору и получили стрелу в спину?
— Шмель, если я скажу «не смотри» — ты не смотри туда, ладно?
Мальчишка сглотнул:
— А что там?
— Пока не знаю.
Девушка шла, не сбавляя шага. Вырубка закончилась, теперь они шли по едва заметной тропинке. Лес стоял по обе стороны, от стволов в глазах было красно. Впереди показалась поляна.
— Шмель… — Стократ поймал себя на том, что держится за рукоятку меча. Большая зеленая бабочка перелетела через дорогу, сделала круг над головой девушки и пропала среди стволов.
Это были не лесорубы.
Пятеро мертвых мужчин, все лесовики, все с зашитыми глазами, сидели за длинным столом.
Спинки и высокие подлокотники кресел не давали им упасть. Перед каждым стоял пустой кубок, и в центре стола — каменная чаша с серебряной ложкой.
Девушка остановилась.
Медленно вытянула руку — она была слепа, но рука безошибочно указала на чашу.
Стократ перехватил Шмеля за плечо:
— Погоди, это яд!
— Это послание, — деревянным голосом отозвался мальчишка. — Это… послание для всех. Каменная миска, серебряная ложка — знак, послание для всех, способных вкушать. Горе тому, кто не узнает.
— Но их отравили!
— Они отравились, — тихо поправил Шмель. — Яд был в их кубках… Пусти.
Он вывернулся из-под ладони Стократа и подошел к столу. Старательно не глядя в лица мертвецов, зачерпнул ложкой синеватую жидкость и поднес к губам. Сморщился. Покачнулся. Стократ оказался рядом с флягой воды: он уже заметил, что после каждой пробы мальчишке нужно много, много чистой воды.