Чтение онлайн

Элька ощутила, как оба матроса, справа и слева, взяли ее за локти. Она не могла бы пошевелиться, если бы захотела. Но она не хотела. Она просто стояла и смотрела на толпу, которая разом ахнула, но не удивленно, а восторженно. Толпа знала, что будет, подумала Элька. А она, Элька, — нет. Наверное, поэтому ей и не разрешали смотреть дальновизор. И не давали газет.

Это плохо. Принадлежать к знати — это быть тем, кто знает.

— Мою старшую дочь, лучший цветок моей крови.

И он обернулся к Эльке. В его глазах она видела тревогу, он боялся, что она будет кричать и отбиваться, но она стояла, глядя ему в глаза и плотно сжав губы.

— Прости меня, Эля, — сказал он, — или нет… не прости. Хотя бы пойми. Политика — жестокая штука, а Лидушка — такая слабенькая.

Элька разлепила губы.

— Я понимаю, — сказала она.

— Тебе объяснят, что нужно делать.

— Хорошо, — согласилась Элька. — Скажи этому, пусть отпустит мне руку.

— Отпусти ее, — велел герцог.

И Элька, почувствовав, что чужая хватка больше не мнет ей предплечье, развернулась и ударила господина герцога по лицу. Он прижал руку к щеке, потом повернулся и, сгорбившись, стал спускаться по трапу, а Элька, больше не обращая на него внимания, обернула лицо к толпе и помахала рукой. И так она стояла на носу и махала, пока трап не убрали, паруса не подняли, и яхта не вышла из порта в открытое море, где ветер срывал барашки пены.

Капитан хотел увести ее в каюту, но Элька сказала:

— Нет. — И добавила: — Не бойтесь, я сделаю все, что надо. А что надо?

— Ну… — капитан, как подумала Элька, тоже был кем-то вроде Калеба, только рангом повыше, — вас доставят на некий остров. И оставят там. Это все, что я знаю.

— А потом? — спросила Элька.

— Никто не знает, что будет потом, — сказал капитан. — Нам дан приказ сразу отчалить.

— Поражена вашим мужеством, — сухо сказала Элька.

— Это приказ, — повторил капитан, — и все же позвольте проводить вас в каюту, госпожа Электра. Становится холодно.

— Это тоже приказ? — спросила Элька.

— Да.

Элька пожала плечами и, держась за поручень, спустилась в роскошную каюту, в точности такую, как она себе когда-то воображала, всю в бархате и красном дереве, с медным хронометром на стене. Она села на красный плюшевый диван и попробовала заплакать, но не сумела. Тогда она накрылась пледом и заснула, прямо в белом жестком платье. Ей снились гостиница и окно с наметенной синей полосой снега.

Островок торчал посреди рябой водной поверхности, точно обгорелые руины какого-нибудь старого замка, и лодка, отчалившая от корабля, скользила тихо, потому что матросам было страшно и они даже весла старались опускать в воду бесшумно. Элька сидела на носу, кутаясь в плед. Господин герцог, снаряжая ее, не подумал, что ей может быть холодно, он вообще о ней не думал, но плед был теплый и ничем не хуже меховой горжетки госпожи герцогини. Потом лодка чуть ощутимо проскребла килем по дну, и рулевой обратился к ней:

— Вылезайте, барышня.

— Что, прямо в воду? — спросила Элька.

— До берега близко, — сказал рулевой.

— Боитесь? — спросила Элька равнодушно.

— Боимся, — согласился рулевой.

Элька подумала, они должны вернуться и отчитаться, что оставили ее тут, как положено, а иначе господин герцог с них спросит.

Она скатала плед, сунула его под мышку и переступила через борт, даже не пытаясь поднять повыше платье. Платье тут же намокло и стало серым. Элька сделала несколько шагов — здесь и правда было мелко — и выбралась на скалистый берег. Кроме обломка скалы, немного защищающего от ветра, тут ничего не было: белый помет чаек заляпал выступы и грани, и от этого очертания скалы казались чуть смазанными. Когда Элька повернулась к морю, лодка была уже далеко, а яхта дрожала от нетерпения, словно испуганное животное. Элька отвернулась и больше не смотрела в ту сторону.

Потом она стащила с себя платье, разложила его на относительно сухом клочке суши, придавила камушками, чтоб не улетело, завернулась в плед и стала ждать.

— Эля!

Она вздрогнула и обернулась. Солнце ушло, красная полоса над морем догорела, и в темном небе встали привычные бледные занавески. Скоро они станут ярче, подумала она, и надолго повиснут в зимнем небе.

— Так я и думала, — сказала она.

Тюлень стоял у кромки воды, что-то в его очертаниях было неправильным, и, приглядевшись, она поняла, что одной руки у него нет. По плечо.

— А как ты теперь плаваешь? — спросила она.

— Плохо плаваю, — согласился тюлень.

— Сейчас ты мне скажешь, что пришел меня спасти.

— Я не могу тебя спасти, — ответил тюлень. — Он не отдаст тебя. Он ходит на глубине вокруг острова. Он голоден. Я пришел умереть с тобой.

— Кто он такой?

— Древний, — сказал тюлень, — страшный.

Он подтянул под себя ноги и сел рядом с Элькой, зеленые и красные полотнища разворачивались в выпуклых карих глазах.

— Зачем меня ему отдали? Погоди, не говори. Это жертва.

— Да. Древняя жертва. Раз в тысячу лет, когда земля слабеет и остывает, ему жертвуют девушку царской крови. И он отдает земле свою милость. И холод отступает. Зима слабеет, а земля просыпается в цвету. Это тоже брак моря и суши, Эля. Не двух народов — всего мира. Двух его стихий.

— Что он со мной сделает?

— Не знаю. Возможно, отпустит. То есть вероятности мало, но… Ведь ему подсунули подделку. Его надули, Эля. Раньше, давным-давно цари с радостью шли на жертву. И на жертву растили своих дочерей. А сейчас век политики. Век пара и электричества. И «герцог» на самом деле выборная должность. И Лидушка — слабенькая девочка. Когда политика выступает против древних сил, древние силы остаются в дураках, Эля.

— Я не дочь герцога, — спокойно сказала Эля.

— Нет.

— Но это не значит, что я не царской крови.

— С чего бы это? — удивился тюлень. — Я хорошо знал твою семью. Ты дочь буфетчицы Ларисы Яничковой и рыбака Йонаса. Ты хорошая девочка, но фантазерка.

— Аристократ — это тот, кто знает, — сказала Элька и подтянула плед к подбородку. — Тот, кто идет на жертву без радости, но с готовностью. Вот и все.

— Ты воистину царской крови, Эля, — сказал тюлень, — и я люблю тебя.