Чтение онлайн

В гостиной на первом этаже дома на авеню Виктора Гюго с видом на Булонский лес Жозеф Макеев положил телефон и подошел к кушетке, на которой лежало его пальто.

– Это был Рашид? – спросил Арон.

– Да. Он сейчас с Диллоном в одном местечке на берегу реки. Я еду за ними.

– Я поеду с вами.

Макеев натянул на себя пальто.

– Нет необходимости, Мишель. Вы останетесь на связи. Мы не задержимся.

Он вышел. Арон взял сигарету из серебряной шкатулки и закурил, потом включил телевизор. Шли новости. Прямой репортаж из Багдада показывал, как истребители-бомбардировщики британских Королевских ВВС бомбят на небольшой высоте. Это сильно разозлило Арона. Он выключил телевизор, налил себе коньяку и сел у окна.

Мишелю Арону было сорок лет, и он был удивительным человеком – по любым меркам. Родился в Багдаде. Его мать была француженкой, отец – военным офицером Ирака. Бабушка по материнской линии была американкой. От нее его мать унаследовала десять миллионов долларов и несколько нефтяных вышек в Техасе.

Мать умерла в год, когда Арон окончил Гарвардский университет, оставив сыну все, что имела, так как его отец, ушедший в отставку в чине генерала иракской армии, был счастлив провести свои последние годы в старинном семейном доме в Багдаде среди своих книг.

Подобно большинству крупных бизнесменов, у Арона не было академического образования. Он не знал ничего ни о финансовом планировании, ни об управлении бизнесом. Он частенько повторял: «Когда мне нужен новый бухгалтер, я покупаю нового бухгалтера».

Дружба Арона с Саддамом Хусейном была естественным следствием того факта, что иракского президента поддержал в его первые дни вступления в политику отец Арона, бывший важным членом партии баптистов. Это обстоятельство дало Арону привилегированные позиции в разработке нефтяных залежей страны, принесло ему неисчислимые богатства.

«После первого миллиарда вы перестаете считать деньги» – это была его любимая поговорка. А теперь он оказался перед катастрофой. Не только обещанные богатства кувейтских нефтяных залежей уплывали у него из рук, но и та часть имущества, которая находилась в Ираке, могла быть потеряна в результате массированных воздушных налетов коалиции, которым подвергали его страну с 17 января.

Он не был дураком и понимал, что игра закончена, а возможно, и не начиналась вообще, что мечта Саддама Хусейна неосуществима. Как бизнесмен, он анализировал и старался предугадать результаты, понимая, что у Ирака не очень большие шансы выиграть в наземной войне, которая в конце концов обязательно начнется.

Сам Арон был далек от банкротства. У него были акции нефтяной промышленности США, а тот факт, что у него было французское гражданство, создавало Вашингтону известные проблемы. Кроме того, он владел судоходной империей и огромным количеством недвижимости в различных столицах мира. Но дело было не в этом. Он разозлился, когда включил телевизор и увидел, что происходит в Багдаде каждую ночь; он был патриотом, что удивительно для человека столь эгоцентричного. Но было и еще одно обстоятельство, гораздо более важное: его отец погиб при бомбежке Багдада на третью ночь войны в воздухе.

В его жизни существовала важная тайна: в августе, вскоре после вторжения в Кувейт иракских вооруженных сил, Арона вызвал сам Саддам Хусейн. Сидя теперь во Франции у окна со стаканом коньяку в руке, он смотрел на Булонский лес в вечернем освещении и вспоминал ту встречу с Хусейном.

Его везли по улицам Багдада в армейском лендровере в полной темноте; шла учебная противовоздушная тревога. Водителем был молодой капитан службы безопасности по имени Рашид, с которым он встречался раньше. Он был из числа новобранцев, подготовленных англичанами в Сандхерсте. Арон дал ему английскую сигарету и закурил сам.

– Как вы думаете, предпримут они что-нибудь?

– Американцы или англичане? – Рашид был осторожен. – А кто их знает? Они, конечно, среагируют. Президент Буш, кажется, занимает жесткую позицию.

– Нет, вы ошибаетесь, – сказал Арон. – Я встречался с этим человеком лицом к лицу дважды на мероприятиях с Белом доме. Он то, что наши американские друзья называют «хороший парень». В нем нет стали.

Рашид пожал плечами:

– Я простой человек, господин Арон, солдат, и, вероятно, смотрю на вещи просто. Этот человек в двадцать лет был боевым летчиком на флоте, долго служил в армии, его сбили над Японским морем, и он выжил, получив крест «За летные заслуги». Я бы не стал недооценивать такую личность. Арон нахмурился:

– Да нет же, друг мой, американцы не собираются посылать на другой конец земного шара армию для защиты одного маленького арабского государства.

– Разве не это сделали британцы в войне за Фолклендские острова? – напомнил Рашид. – Они совсем не ожидали такой реакции в Аргентине. Конечно, за ними, я имею в виду британцев, была решительность госпожи Тэтчер.

– Чертова баба! – буркнул Арон и откинулся на спинку сиденья. Они въехали в ворота президентского дворца, и он почувствовал внезапную слабость.

Арон проследовал за Рашидом по великолепным мраморным коридорам. Молодой офицер шел впереди с фонариком в руке. Арон испытывал странное, даже жутковатое ощущение, следуя за пятном света на полу и слушая эхо шагов. Наконец они остановились перед богато украшенной дверью, по обе стороны которой стояли часовые. Рашид открыл ее, и они вошли.

Саддам Хусейн был один. Он сидел за большим столом, освещенным лампой под абажуром. Хусейн писал медленно и тщательно. Он поднял голову, улыбнулся и положил ручку.

– Мишель… – Он обошел стол и обнял Арона, как брата. – Что отец? Он здоров?

– В прекрасной форме, мой президент.

– Передай ему от меня привет. Ты выглядишь хорошо, Мишель. Париж тебе подходит. – Он снова улыбнулся. – Кури, если хочешь. Я знаю, ты это любишь. Доктора, к сожалению, сказали мне, что я должен бросить курить, иначе…

Он снова сел за стол, а Арон расположился напротив, уверенный, что Рашид стоит у стены, в темноте.

– Париж прекрасен, но мое место теперь здесь – в эти трудные времена.