Экспансия – I
Шрифт:
Сенатор Мундт. — «Нью-Йорк таймс» еще десять лет назад писала, что коммунистическая партия не есть партия, а конспиративная группа, ставящая своей целью разрушение демократии и захват власти. Так ли это?
Фишер. — Да.
Председатель. — Правда ли, что ваш брат был узником концентрационного лагеря?
Фишер. — Нет.
Сенатор Мундт. — Но следователь Стриплинг представил нам документы о том, что он был жертвой нацистского террора.
Фишер. — Он был заключен в лагерь правительством Виши, генералом Петэном…
Председатель. — За антинацистскую деятельность?
Фишер. — За коммунистическую деятельность. Французская полиция знала, что он коммунист высокого уровня, и хотела изъять его из общественной жизни, поскольку Франция была оккупирована Гитлером…
Сенатор Никсон. — Вы запросили право на американское гражданство?
Фишер. — Да.
Никсон. — Могу ли я считать, что, несмотря на выход из компартии, вы по-прежнему симпатизируете марксизму, поскольку очень хорошо информированы о том, что происходит в их рядах, в частности с вашим братом.
Фишер. — Сейчас мы видим угрозу сталинской империи всему миру. Я должна быть информированной, чтобы вести борьбу против большевистского терроризма.
Председатель. — Нам надо поскорее заканчивать это дело, потому что в Сенате предстоит голосование по важному вопросу и нам необходимо быть там…
Сенатор Вайль. — Миссис Фишер, вы сказали, что у вас есть младший брат, какой-то композитор. Он по-прежнему живет в Штатах?
Фишер. — Да.
Сенатор Вайль. — Ваши братья поддерживали контакт во Франции? Здесь они тоже контактируют?
Фишер. — Да.
Сенатор Вайль. — Каковы ваши отношения с композитором… С вашим младшим братом?
Фишер. — Такие же, как со старшим.
Сенатор Вайль. — Следовательно, вы прервали отношения с Гансом Эйслером по тем же причинам, что и с Герхардтом?
Фишер. — Да.
Сенатор Вайль. — Ваш брат-композитор тоже коммунист?
Фишер. — В философском смысле — бесспорно.
Сенатор Никсон. — Он близок с Герхардтом Эйслером?
Фишер. — Да.
Сенатор Боннер. — Поскольку вам хорошо известна активность коммунистов, ответьте: как много Коминтерн направил своих людей из Москвы в Соединенные Штаты?
Фишер. — Несколько тысяч.
Штирлиц аккуратно отодвинул от себя широкий телетайпный лист, поднял голову; Роумэн сидел напротив, вытянув ноги; нижняя челюсть выпячена, словно у него случился волчий закус; волосы растрепаны, воротник рубашки расстегнут, галстук приспущен.
— А вы чего разволновались? — спросил Штирлиц. — Вы уже знали обо всем этом, когда требовали моей консультации по фашизму?
— Сейчас снова врежу, — пообещал Роумэн. — И это будет плохо.
— Эта Фишер напоминает мне Ван дер Люббе, — заметил Штирлиц.
— Сука.
— Почему? Отрабатывает свое американское гражданство. Она же запросила гражданство… Его надо заработать… Ей написали сценарий, она его толково выучила… Дамочку в свое время куда-то не избрали, обиделась… Но сюжет действительно шекспировский: так топить братьев… Нет ничего опаснее истерической климактерички, честное слово… Никто так не поддается режиссуре, как женщины…
— Кто обидел дамочку? — спросил Роумэн.
— Вы что, не слыхали о ней раньше?
— Нет.
— Она хотела повалить Эрнста Тельмана, лидера германских коммунистов. С ультралевых позиций. Не вышло. Тогда она закусила удила, ведь очень хочется быть первой… Между прочим, совсем недалеко от Муссолини, от этого левого социалиста… Не находите?
— Я очень люблю Ганса…
— Какого?
— Эйслера.
Штирлиц осторожно кашлянул, не поднимая глаз на Роумэна, спросил:
— Знаете его музыку?
— Я ни черта не понимаю в музыке. Я люблю его, как человека. Он замечательный парень. Очень добрый, мягкий… Террорист… Ну, сука, а?! И какую она перла ахинею: «Его посадили в лагерь не за антинацистскую, а за коммунистическую деятельность». Ведь это одно и то же!
— Слушайте, Пол… Только не бейте меня в лоб, ладно…
— Ну…
— Только пообещайте не бить. А то я отвечу. Пепельницей по голове. Я это умею, честное слово. Обещаете?
— Обещаю.
— Кто еще знает о том, что вы дружили с Эйслером?
— А вам какое дело?
— Никакого… Не связана ли… Не связаны ли близкие вам люди с делом, начавшимся в Вашингтоне…
— Думай, что говоришь, нацистская гадина.
— Я думаю, что говорю, чиновник, выполняющий задания твоих гитлеров, — Штирлиц кивнул на телетайп. — Или ты считаешь, что вся эта гнусь — венец демократии?
— Повтори, что ты сказал.
— Что ты служишь новым ги…
— Я не об этом… Почему ты связываешь женщину, которая… Почему ты посмел назвать ее агентом Кемпа? Почему ты, тварь, которая воспитана в вонючем рейхе, где никто и никому не верил, смеешь мазать фишеровским дерьмом женщину, которую не знаешь?!
— Опусти руку! Опусти… Вот так… Теперь я тебе отвечу…
И Штирлиц рассказал ему о том, что случилось в Прадо, — в самых мельчайших подробностях.
После долгой паузы Роумэн хотел было сказать Штирлицу, что, поскольку он всего боится, повсюду ему видятся агенты секретной полиции, которые должны отловить его и выдать «Интерполу» как наймита, выполнявшего черные дела по приказу своих шефов, а может, и без приказа, по собственной инициативе, ему, видимо, просто показалось, что Кемп что-то шептал Кристе в музее, но Роумэн не сказал ему этого, и не только потому, что усомнился в правоте такого рода допуска, но потому, что явственно и зримо увидал аккуратные, чуть заваленные влево строки письма Грегори, в котором тот поздравлял его с Кристой и отмечал, что бог прямо-таки выполнил его заказ, познакомив именно с такой девушкой, про которую он. Пол, писал ему в одной из корреспонденций: «голубоглазая», «в веснушках», «с которой можно не только заниматься любовью, но и говорить перед сном о всяких разностях нашей жизни».