Чтение онлайн

Больше недели Владимир почти не смыкал глаз – высылал дозоры и сторожи, расспрашивал прибывающих охотников, выезжал в лесные лагеря, проверял работы по расширению крепостного рва и ремонт навесов над стенами, смотрел новые тысячи ратников, вливающиеся в полк. Уже пятнадцать тысяч конных и пеших было в строю, а люди шли валом. Иссякали запасы оружия, пришлось собирать кузнецов, бронников, кричников, обеспечивать их снастью. «Лишних» людей старались выпроваживать на Ржеву и Торжок, но это было непросто – вокруг Волока возникали целые поселения.

Владимир узнал главное: врагу удалось ворваться в Кремль не силой, но лишь коварством, через ханское клятвопреступление и предательство нижегородских княжат. Мертвых не корят, и все же как-то по-особому стало горько и обидно за москвитян, попавшихся на ханскую подлость.

Теперь у него пятнадцать тысяч воинов, через три дня будет двадцать. Спасибо Новосильцу. Этот коренастый, русобородый, с ясными глазами окольничий почти не покидал своего шатра, не бегал по лагерю, не громыхал голосом, но каждый десятский, не говоря уж о тысяцких и полковых воеводах, чувствовал его хваткую руку. Окружив себя расторопными помощниками, он в своем шатре был связан тысячей нитей с войском, помнил каждый свой приказ, в определенный срок проверял исполнение, решительно смещая неслухов и нерадивых начальников, не считая при этом ни заслуг, ни рода. Его малое одобрение принималось как награда, самая легкая хула приводила в трепет. Как паук, раскинувший незримую сеть, он чувствовал вокруг всякое движение, его воля собирала разношерстные толпы прибывающих, разделяла их на десятки, сотни и тысячи, каждому определяя место, накрепко связывая всех ратным порядком, общим строем и общим котлом. Не обманул княжеских надежд и молодой дьяк Мещерин, ученик мудрейшего Внука. С его помощью Новосилец навел, учет в распределении оружия, коней и кормов, после чего прекратились жалобы и споры. Это Мещерин догадался вывезти из Москвы запасы сукна, холстов и овчины, собрал портных и шубников, засадил за работу. Владимир не представлял, как бы он теперь обходился без смекалки Мещерина – ведь тысячи людей приходили к нему в лохмотьях!

Разведку Владимир поручил Тупику. Его сакмагоны проследили движение сильного ордынского тумена на Звенигород, затем на Рузу и, наконец, привезли пленного десятника из-под Можайска. От «языка» узнали, что хан с частью войска остался близ Москвы, эмир Кутлабуга с десятью тысячами всадников идет через Можайск на Ржеву или Вязьму «Язык» уверял: Кутлабуга ищет князя Серпуховского, рассчитывая застать его в Можайске. Владимир принял вызов. В сторону Можайска ушла крепкая сторожа, вел ее лихой боярин Ванька Бодец. Князь назначил войску общий смотр.

Прохладным сентябрьским утром полки заняли указанные места. Владимир отменил всякие церемонии, сразу начал смотр отрядов. На правом крыле стала его броненосная дружина – московские, боровские, серпуховские и можайские служилые люди. Эти три тысячи – опора всей собранной рати, и князь по обычаю свел их в ударный полк. Пятитысячную пешую рать смотрел Новосилец с боярами, и Владимир, уважая своего воеводу, сразу проехал к легкой ополченческой коннице, сведенной в два трехтысячных полка на левом крыле. Светло-серые тигиляи, набитые пенькой шапки, редкие кольчуги и железные шлемы, рогатины, сулицы, топоры на длинных рукоятках, притороченные к седлам, саадаки за спиной, и у всех – мечи на поясах, выданные по приказу Новосильца, нелепо нацепленные: у кого на животе, у кого на спине, у кого справа, у кого слева. Перед ним стояла русская деревня, мужик, севший на коня, чтобы защищать свою землю. Но мужик этот на земле только и силен. Владимир теперь главный ответчик за каждого здесь, он должен быть уверен, что его воинство не превратится в мясо для ордынских мечей. Со степняками в конном бою шутки плохи – один выбьет стрелами и вырубит десяток, а то и два.

Но Владимир чересчур плохо думал о конных мужиках. Взятые наугад сотни вырубали почти подчистую расставленные на поле лозины с первого захода. И все же он приказал своим воеводам разделить полки пополам, оставив в конном строю самые сильные сотни, а остальные свести в отдельный отряд. Когда закончилась сумятица и крыло рати выстроилось по-новому, князь подъехал к обескураженным ополченцам «особого» полка.

– Мужики! Витязи русские! Плюньте в глаза тому, кто скажет, будто я недоволен вами. Князь Храбрый не обучен льстивым речам. Но сегодня князь Храбрый вам говорит: не было на Руси воинов лучших, чем вы! Не принуждением, но своей охотой вы, свободные русские люди, пришли в мое войско в самый трудный для родины час. Говорят, на войне дешева жизнь человека – не верьте. Чем тяжелее война, тем дороже ратник. Я, ваш главный воевода, совершил бы худшее дело, когда бы бездумно бросил вас в битву. Вы плохо подготовлены к конному бою, но мне теперь нужны не конные, а пешие воины. Пешие, которые умеют ездить на лошадях, не хуже конных. Я уверен – лучших тысяч в моем войске не будет!

Боровский боярин Константин Иванович поклонился князю:

– Государь! Дай стяг полку и особый клич каждой тысяче, как ведется в нашей дружине.

– Стяг я сегодня же вручу воеводе полка, какого назначу. А клич берите по нашему обычаю. Враг хочет обратить русскую землю в пустыню, но против него самого обернется огонь, испепеляющий наши города. Последней жертвой насильников стал Можай. Пусть же враги услышат его имя в боевом кличе вашей первой тысячи и содрогнутся.

– Можа-ай!.. Можа-ай!.. – грозно отозвалось поле.

– Мы получили весть, что захватчиками сожжен славный Радонеж, родина святого Сергия, который прислал нам свое благословение на битву с ненавистной Ордой…

– Р-радонеж!.. – ответила князю вторая тысяча.

– Я хочу, чтобы кличем вашей третьей тысячи стало имя реки, на которой стоит стольный город нашего удела, не покорившийся врагу. Нара!..

И когда грянуло имя Нары, стоящие на поле отряды ответили своими кличами, приветствуя рождение нового полка:

– Бря-аанск!..

– Боровск!..

– Руза-а!

– Вожа-а!

– Непрядва-а! – Это три тысячи броненосных конников Владимира, испытанных Донским походом, сделали своим общим кличем имя самой грозной для врага русской реки. Когда же пешие ополченцы, стоящие в середине рати, могучим хором грянули: «Москва!» – голоса пятнадцати тысяч ратников слились воедино, повторяя как клятву мужества и мести врагу:

– Москва-а! Москва-а!..

Владимир, полыхая крыльями белого корзна, мчался перед войском на своем серо-стальном свирепом жеребце с широченной, словно выкованной из железа, грудью, всматривался в волнующиеся ряды красных щитов, копий, шлемов, кольчатых броней и тигиляев. Тысячи бородатых и безусых лиц обращались к нему, тысячи глаз устремлялись на него, требуя немедленно выступать навстречу врагу.

В полдень, когда кашевары кормили ратников прямо на поле, Храбрый собрал начальников в своем шатре. Старых бояр он отослал к Димитрию, и теперь князя окружали одни молодые лица: Константин Иванович Боровский, Алексей Григорьевич – из Радонежа, Михаил Иванович – из Перемышля, Андрей Борисович – из Ржевы, Григорий Михайлович – из Серпухова, сотский великого князя Тупик. Яков Юрьевич Новосилец, сорокалетний окольничий князя, был самым старшим годами. Поодаль от всех сидел молодой дьяк Мещерин. Первым говорил начальник княжеской разведки Тупик. Слышно, Боброк дал ему новое прозвище, но Васька отзывался лишь на свое прежнее.

– У Кутлабуги не меньше десяти тысяч всадников, – начал он, – и войско это отборное, да только оно уже растлевается грабежами. Шесть-семь тысяч темник постоянно держит под рукой, три-четыре рассыпает для разорения округи. Крымчаки свирепствуют почище Мамаевых карателей, а свирепство выдает злобу и жадность, но не истинную силу войска. Ежели всадник возит в тороках набитые мешки, он больше всего думает об их сохранности.

– Куда может направиться Кутлабуга после Можайска? – спросил Боровский.