Чтение онлайн

– Выписал? – негромко спросил Олекса.

– А как жа! – Кирдяпа не понял насмешки. – Уж показывал. Все наши права старинные в той грамотке помянуты. И выходы он требует не по давней старине, а как платили при Джанибеке. Мне, говорит, людишек ваших не надобно, нашей-де царской казне токо разор: меньше людишек ясачных – меньше и приход. Мне, говорит, довольно мягкой рухляди, хлеба, воску и серебра.

– А золото годится?

– Господа думцы! – Остей свел брови.

– Про золото не сказывал, – слегка растерялся Кирдяпа, но тут же обнадежил: – Небось не откажется и от жемчугов.

– Вам-то он чего посулил от прибытков? – спросил Олекса. – Тридцать сребреников? Али побольше?

Кирдяпа набычился, тяжело засопел:

– Ты, боярин, пошто злобствуешь? Нам нынешний царь ордынской зла не творил, и мы старинного обычая не рушили. Митрей порушил ево и тем беду на вас навел.

– А ты забыл, княжонок, как ваши нижегородцы в чумной год перебили полторы тысячи нукеров хана вместе с послом? Какому обычаю следовали они, восставая на насильников? Ты забыл, как Нижний и все ваши волости пеплом по ветру развеивали? Как брата твово Ивана лютой смерти предали на Пьяне и сколько ратников ваших там было порезано? Забыл, что женками вашими и детишками торгуют ныне на всех невольничьих рынках за морем? Коротка же ваша память, княжата. Вы небось и то забыли, што за пьянский позор московский воевода Федор Андреевич Свибл с врагом посчитался?

– Да Бегича с Мамаем на нас же тогда навел! – крикнул вдруг Семен резким петушиным голосом.

– Бегичу с Мамаем мы свернули поганые шеи. И Тохтамышу давно свернули бы, не отойди вы от русского дела. Вот слушаю вас и дивлюсь: будто не княжичи вы, а бродячие побирушки. Знаете ли вы старинный-то наш обычай – мечом гнать ворога с родной земли, пока не прошиб его кровавый пот! Да коли теперь Москва не устоит, хан передавит вас, как тараканов. Он вам покажет права, олухи царя небесного!

– Не богохульствуй, Олекса Дмитрич, – строго сказал седой игумен. – И гневливое слово придержи. В несчастье господь милует смиренных и терпеливых.

– Какому смирению учишь, отче, перед кем?

– Погоди, Олекса, – прервал Остей. – Вы, княжичи, зачем пришли к нам? Уговаривать нас отворить хану ворота?

Кирдяпа отер вспотевшее лицо рукавом, угрюмо ответил:

– Не время вам теперича безумствовать. Тебе, княже, надо идти к хану с покорством. Он возьмет откуп да и – прочь. Зачем ему изводить ваш корень, ежли выходы станете платить? Да нелюби не выказали бы к наместнику, коего он даст вам.

Стало тихо, Остей спросил:

– Зачем наместник Москве при живом государе?

– Нету вашего государя, – буркнул Кирдяпа, опуская глаза. – Побиты и Митрей Иваныч, и Володимир Ондреич, а иде княжата ихние, не ведаю. Хан небось в Сарай отослал, коли живы.

Стало слышно, как ноет и бьется в зеленое пузырчатое стекло обессилевшая муха.

– Сами видали побитых князей? – сухо, спокойно спросил Остей.

– Он видал. – Кирдяпа отступил, вытолкнул вперед таившегося за его спиной попа. – Сказывай, отче.

Поп всхлипнул, слезы обильно хлынули из его глаз, омочив редкие усы и бороденку. Симеон строго спросил:

– Кто таков, сыне? Какой епископии, какого прихода?

– С Литвы я, отче. Полоцкой епископии, сам приход держал в сельце Рядовичи, не слыхали? – Поп утер глаза. – К Сергию шел в обитель, да не застал. Сказали, будто ко князю великому отъехал он в Переславль. – Темные глаза попа, быстро обежав думцев, скрылись, он снова тихо всхлипнул. – Туда я и направился с молитвой, да татары в пути полонили меня. Оно, грех сетовать – не оскорбили сана мово, в товарах везли. Как-то ихний начальник спрашивает: можешь ли целить раны? Говорю: доводилось. Он и зовет меня: пошли, мол, со мной, может, спасешь кого из живых ваших, православных то есть. Пришли – господи, спаси и помилуй нас! – У попа вырвался стон и снова хлынули слезы. – Поле над речкой широкое и все, как есть, телами кровавыми устлано. Своих Орда, видать, собрала, одни наши – безбронные, догола раздетые и разутые… – В молчании ждала дума, пока рассказчик справится со слезами. – Мужики там какие-то ходят, знать, татары согнали – хоронить. Мне бы молитвы читать по усопшим, я же во гневе безумном страшные кары на душегубов призываю… Мурза ихний посмеивается да говорит мне: поди, мол, поп, глянь последний раз на московских князей, нынче их зароют в одной яме со всеми. Иду – ноги едва несут, – и вижу: лежат двое рядышком в одних рубахах нательных, у обоих черные стрелы великие в грудях торчат… Снял я крест…

– Стой, поп! – крикнул Олекса. – Опиши нам обличье тех убитых. Живо!

Пугливые глаза рассказчика метнулись на боярина и тут же словно отпрыгнули.

– Да как же, господин мой, мертвых-то описывать? Коли душа покинула тело, смутны черты его. Скажу лишь: один велик телом и власом будто темен, другой малость пониже его был, телом посуше и борода светлая, широкая – всю грудь покрыла.

– Не верю я тебе, поп, не верю!

– А чему ты веришь, сотский? – зло спросил Морозов. – Ты ж ничего, кроме бычьего свово упрямства, не признаешь. Тут беда на весь мир православный, думать надо, как избыть ее, он же одно заладил: не верю да не верю!

– Зато ты, боярин, поверил с радостью.

– Што-о? – Морозов привстал.

Оловянные глазки Кирдяпы метались от одного спорщика к другому, поп глаза прятал, отирая слезы, Семен упорно смотрел в пол.

– К порядку, бояре! – потушил ссору Остей. И тогда Семен, по-прежнему не поднимая глаз, сказал:

– Ханский шурин Шихомат хвастал мне золотым поясом, добытым в сече. Тот пояс сестра наша Евдокия дарила Димитрию в день свадьбы. Ежели кто видал – в том поясе он был на съезде князей, когда докончальные грамоты писали.

Все вдруг вспомнили, что явились к ним на думу братья великой княгини Евдокии, жены Донского, что запутывать им думу вроде бы ни к чему, а уж рассказывать небылицы о смерти Димитрия – неслыханное кощунство. Пусть и с чужих слов они его хоронят, но пояс! С такими поясами, как с оружием, князья расстаются в двух случаях: либо дарят, либо теряют с головой.

– Не ты ли прислал нам стрелу с письмом? – спросил Остей.

– Я, батюшка, я. – Поп начал кланяться. – Татары мне дозволяют уязвленным помогать, я грамотку-то заране изготовил да и устерег случай.

– Дайте ему лук, – приказал Остей. Когда попу подали саадак, потребовал: – Стреляй в стену.

Тот уверенно и сильно напряг тетиву, с резким стуком стрела глубоко впилась в бревно. Морозов крякнул. Адам пристально всматривался в попа: вроде бы видел этого человека прежде, но где и когда? Впрочем, тысячи лиц ежедневно проходят перед глазами и каждое начинает казаться знакомым. Если бы мирная жизнь не отодвинулась так далеко, возможно, Адам припомнил бы прошлую весну, буйный ток воды через прорванную плотину, купание в ледяных струях, тяжелые хвостуши, набитые живым трепещущим серебром, запах костра и вкус густой щербы с дымком, подслеповатого странника, принесшего из Новгорода недобрую весть, и хмуроватого круглолицего спутника его с бегающими глазами…