Чтение онлайн

– Niemals! [3] – вскричал Адольф. – Я не собираюсь до самой смерти оставаться ходячей восковой статуей!..

– Дело ваше, – пожал плечами Эрнест. – Но согласны ли вы хотя бы доиграть свою роль на судебном процессе? Ведь осталось совсем немного – всего один день…

Ссутулившись, словно на него взвалили тяжкий груз, Адольф молча отвернулся.

– Я отлично представляю, что вы сейчас испытываете, – Эрнест слез со столика и положил руку на плечо человеку в серой тюремной робе. – Но и вы войдите в наше положение. В конце концов, то, что мы попытались сделать, очень важно для человечества. И будет жаль, если наши усилия окажутся напрасными.

– Что я должен делать? – глухо осведомился Адольф, не поднимая головы. – Бить себя в грудь и на коленях просить прощения у всего мира? Так я уже пытался признать, что виновен и готов принять любое наказание. И что же? Этот болван в судейской мантии, который руководит вашим фарсом, расценил это как оскорбление суда!.. Раз уж вы нанимаете меня в качестве актера, то объясните мне хотя бы, в чем заключается моя роль!

– Хорошо, – согласился Эрнест. – Все очень просто. Человечество должно увидеть в вашем лице настоящего фюрера. Поэтому вам следует изворачиваться, лгать, скрипеть зубами от бессильной ярости, изъясняться напыщенными фразами. Одним словом, сделать все, чтобы люди увидели подлинный облик так называемого гения злодейства – мелкого, ничтожного человечишки, готового ради спасения своей шкуры попрать любые моральные и общественные нормы… Вы сможете это сделать?

– Постараюсь, – нехотя проронил Адольф.

На завершающей стадии процесса Адольф был великолепен.

В его исполнении бывший фюрер представал перед невидимым зрительным залом во всей своей неприглядности. Он то и дело разражался гневными тирадами в адрес тех, кто посмел усадить его на скамью подсудимых. Он награждал оскорбительными эпитетами обвинителя и каждого из судей. Он заявил, что не собирается отказываться от своих идей, которые он вынашивал в течение всей жизни. Он открыто шантажировал судей, заверяя их, что если они вынесут ему несправедливый приговор, то допустят грубую историческую ошибку, потому что на его место придут другие, молодые и энергичные, которые, руководствуясь его учением, наведут в мире настоящий порядок…

При этом Адольф носился по клетке, словно взбесившийся тигр. Глазки его метали молнии, сивая от седины челка растрепалась и неопрятно свесилась на скошенный лоб, изо рта летели брызги слюны. Он демонстративно нюхал свои потные подмышки и громко портил воздух, чтобы показать, что не считает присутствующих за людей.

Наконец, в своей последней речи, выдержанной в стилистике выступлений Гитлера в период борьбы за власть, он заявил, что не его следовало бы судить сейчас, а всех тех, кто посмел оказаться у него на пути, не дал свершиться исторической справедливости.

На вопрос председателя суда, признает ли подсудимый себя виновным, Адольф буквально взвыл от негодования и долго поливал присутствующих в зале самыми отборными ругательствами, пока его не нейтрализовали дюжие охранники, сковав наручниками и залепив рот лейкопластырем…

Тем временем суд удалился на совещание, пообещав огласить приговор на следующий день.

Адольф полагал, что теперь, когда все точки над «i» расставлены, с ним должны обращаться как с нормальным человеком. По крайней мере избавить ох необходимости сидеть взаперти.

Но, к его удивлению, этого почему-то не произошло. Охрана по-прежнему отказывалась с ним разговаривать. Надзиратели и ухом не повели, когда он потребовал вызвать к нему Эрнеста.

На этот раз с ним случилась даже не истерика – гораздо хуже. Приступ той падучей болезни, которой в свое время страдал настоящий фюрер. Проклятые гены дали о себе знать тяжким эпилептическим припадком…

Очнулся Адольф крепко привязанным к нарам. В затылке и висках плескалась тупая боль, во рту стоял неприятный кислый привкус, из прокушенного языка сочилась кровь.

Он почувствовал, что мочевой пузырь переполнен, и, выгибая спину, попытался привлечь внимание охраны криками, но из горла его вырывался только нечленораздельный хрип, и никто не явился на его зов о помощи. Только стеклянные глаза объективов бесстрастно наблюдали из всех четырех углов камеры, как он бьется на жестком ложе, тщетно стараясь освободиться от пут.

И тогда Адольф по-настоящему испугался.

«Этот подлец Эрнест и его сообщнички обманули меня, – решил он, из последних сил напрягая мышцы живота, чтобы не обмочиться… – Они добились от меня того, чего хотели, красивыми словами о благе человечества. А на самом деле они намерены идти в этой игре до конца. Злодею, совершившему такие варварские преступления, может быть вынесен только смертный приговор. И приговор этот будет приведен в исполнение, чтобы он стал уроком для всех, кто пытается возродить фашистские идеи. По-настоящему, без бутафории и грима…

Заодно они решат проблему, как поступить со мной, чтобы в будущем я не стал для них вечной головной болью.

Надо было быть дураком, чтобы поверить в искренность тех, кто ставит подобные эксперименты. Им повезло, что я не стал полной копией настоящего Гитлера – того им не удалось бы так дешево купить!..»

Внезапно он услышал, как в замке поворачивается ключ, и выгнул голову, чтобы посмотреть, кто войдет в камеру.

Это был один из надзирателей. Длинный лысый верзила с угрюмой физиономией. Адольф так и не узнал, как его зовут, – впрочем, о других охранниках он знал не больше.

Верзила принялся освобождать Адольфа от веревки, и в самый последний момент, когда губы надзирателя оказались совсем рядом с ухом узника, тот с удивлением услышал еле различимый шепот:

– Bald alles wird gehen anders, Mein Fuhrer! [4]

Он поднес к глазам ошеломленного Адольфа правую ладонь, на которой красовалась свежая татуировка в виде крохотной свастики.

Потом верзила четко, по-строевому, повернулся на каблуках и покинул камеру.

Эрнест и те актеры, которые в ходе «процесса» играли роли судей и обвинителей, заявились в камеру к Адольфу только через два дня.

Увидев их, он испытал нечто вроде облегчения: ну вот и все. Гитлер капут, как говаривали сто лет назад.

Однако вошедшие повели себя совсем не как исполнители высшего приговора. Столпившись у дверей в камеру, они растерянно переглядывались, видимо, не зная, с чего начать и кто должен произнести первые слова.

Пружина, взведенная до упора внутри Адольфа, слегка ослабла.