Эгершельд
Шрифт:
— Что же она добрая?
— Не могу знать, а только ни служащие, ни больные никогда от них худого слова не слыхали… Всё бывало смеётся. Перевязывает, молчит, а про себя улыбается. Как там с докторами или с другими сёстрами, про это нам неизвестно, ну а больные очень даже её уважали. Ласковая. Мало таких людей на свете бывает…
За Эгершельдом опять открылся Владивосток. Дома его теперь казались розовыми, а кресты на соборе заново вызолоченными. С флагманского судна стоявшей в бухте эскадры грянул пушечный выстрел. Эхо, тяжёлыми вздохами, прошумело по берегам и укатилось в море. Проиграли рожки, прогремели барабаны, и снова всё утихло. В городе я расстался со своей путницей и поехал домой.
В моей комнате было немного душно. Я отворил окно и просидел возле него до глубокой ночи. Мягкий, немного влажный, воздух ласкал лёгкие. Вверху на небе, лёг Млечный Путь, и милая Большая Медведица, такая же самая, как и у нас в Гирявке, сияла своими крупными зелёненькими шариками.
Слышно было, как на эскадре пробили восемь склянок, — двенадцать часов. Долетавшие с другого берега бухты человеческие голоса перешли в песню. Песня была малороссийская, народная, не положенная ещё на ноты, и так по народному её и пели. Помню, я слыхал её ещё мальчиком. Два низких женских контральто начинали самостоятельно, а затем сразу вступало несколько мужских голосов, под конец звонкий тенор один вылетал вверх и долго тянул последнюю ноту:
«Чому соловейко рано не щебече, Голосу не мае. Да чому козак на Дин не йде, — Дорогы не зна-а-а-а-е».Что-то неприятно и вместе сладко защемило у меня на сердце. Откуда эта песня? Здесь?
Но сейчас же я вспомнил, что множество моих земляков переселилось сюда в надежде, что тут будет «хоч гирше, та инше»…
Я слушал эти голоса и думал, что вероятно для людей, которых мне за темнотою не видно, в этом мучительном «далеко», прошлое также дорого как и для меня, и для моей сегодняшней спутницы, а может быть даже и для сестры милосердия с золотыми волосами…
1906