Эфирное время
Шрифт:
— Собака у него хорошая, — пробормотала Варя уже с закрытыми глазами, сквозь сон, — наверное, старая. Только старые собаки бывают такими умными.
— Нет. Ей всего три с половиной года. Овчарки живут десять — двенадцать, то есть возраст у нее самый лучший. Собачья зрелая молодость.
Варя засыпала моментально, стоило только закрыть глаза, и через минуту ей уже что-то снилось. Сны всегда бывали цветными, яркими.
Перед ней возникла маленькая комната, двуспальный ватный матрац прямо на полу, с несвежим скомканным бельем, черное окно без занавесок, голая лампочка под потолком. В углу серо-коричневый толстолапый щенок жадно лакал молоко из миски. Рядом — широкая белая спина, крепкий, остриженный по-военному затылок. Голый по пояс мужчина присел рядом со Щенком на корточки.
— А хочешь, я ее Варькой назову, в твою честь?
— Сдурел?
— Сука Варька. Классно звучит. Она вырастет злющая, хитрая, как ты. Правда, есть разница. Она породистая, а ты нет. У нее щенки будут, а у тебя никогда.
— Заткнись. У меня будут дети. Мне только семнадцать, и ты не каркай!
— Будешь грубить — побью, — он поднялся с корточек медленно, нехотя, развернулся лицом к Варе, уставился на нее своими светлыми жесткими глазами. Глядел, не моргая, без всякой улыбки, и это длилось бесконечно.
Сон был настолько живым, что даже запахи выплывали из небытия, щекотали ноздри. Воняла пепельница, набитая окурками. От коричневых казенных ботинок, которые он всегда ставил прямо у матраца, исходил тяжелый запах гуталина. От толстолапого щенка уютно пахло молоком, чистой шерстью и свежим сеном. На вешалке, прицепленной к открытой форточке, покачивался серый милицейский китель с капитанскими погонами. Легкий ветерок доносил запах одеколона «Шипр». Во сне Варя почувствовала себя счастливой.
Как и три с половиной года назад, наяву, в пустой прокуренной комнате, так и сейчас, во сне, в шикарном салоне джипа, жаркая горько-соленая волна накрыла Варю с головой, сердце загрохотало, как колокол при пожаре.
Сон продолжался. Отчетливо, как наяву, она увидела приближающееся к ней жесткое крупное лицо, маленькие зеленоватые глаза, светлую щеточку офицерских усов.
— Ну ладно, не обижайся. Когда я был маленьким, у соседей по лестничной клетке жила овчарка, такая же, как эта, восточно-европейская. Я жутко завидовал, больше всего на свете хотел иметь точно такую собаку. Отличный был пес. Вот в честь той овчарки я и назову щенка Фрида…
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Задержанный на месте преступления имел при себе паспорт на имя Мухина Владимира Николаевича, русского, 1973 года рождения, проживающего в Москве. Вел себя этот Мухин странно. Он был вялый, как тряпка. Дал фельдшеру со «скорой» перевязать себя, вколоть противостолбнячную сыворотку. Фельдшер сообщил, что во время обработки раны он бормотал что-то неясное, повторял: «Клим, сука».
— Рана неглубокая, — сказал оперативникам врач, — ничего опасного. Пусть завтра поменяют повязку. Собака домашняя, привитая, но на всякий случай скажите там, пусть поколят от бешенства. Вот, я здесь все написал.
Мухин мотал головой, не отвечал на вопросы, выпучил глаза и смотрел в одну точку, жадно глотая спертый, прокуренный воздух в милицейском «газике».
Опытные оперативники решили, что парень либо косит под психа, либо обалдел от моментального задержания и от собачьего укуса.
Когда подъехали к отделению, открыли задние дверцы, сказали «вылезай», он не шевельнулся, пришлось выволакивать волоком. Он хрипел, висел на руках милиционеров, продолжал таращиться своими безумными глазами.
— Ничего, сейчас очухаешься, — подбодрили его, усаживая на лавку в «телевизоре».
Он странно привалился к стене и стал тихо, ритмично подергивать конечностями.
— Эй, гражданин начальник, вы нам чего сюда принесли? — поинтересовались соседи по «телевизору». — Он сейчас копыта откинет, в натуре. «Скорую» надо.
Дежурный пригляделся к задержанному и решил все-таки вызвать «скорую». Прибывшая через пять минут бригада констатировала коматозное состояние. С сиреной парня увезли в ближайшую больницу. Но реанимационные мероприятия не помогли, он скончался по дороге, не приходя в сознание.
При вскрытии обнаружили, что смерть наступила в результате передозировки синтетического наркотика импортного производства.
Утром в отделение заявился какой-то старый нудный следак из УВД, поднял всех на ноги, стал подробно расспрашивать о покушении у клуба «СТ», потребовал все документы, которые еще не успели оформить, позвонил на подстанцию, откуда приезжала «скорая», связался с дежурившей бригадой и наконец заявил, что мужик с собакой, который предотвратил покушение и задержал Мухина, сам его и прикончил, и вообще, является особо опасным преступником, и покушение, скорее всего, было чем-то вроде инсценировки.
— Ну а мы-то при чем? — недоумевали районные опера. — Показания мы сняли, а документов при нем не было. Какой нормальный человек берет с собой паспорт, отправляясь выгуливать ночью собаку? Мужику, наоборот, спасибо надо сказать. Вот, в протоколе записано, Исаев Максим Максимович, проживает по такому-то адресу.
— И что? Вы проверили этот адрес? — усмехнулся Илья Никитич Бородин. — Там действительно живет штандартенфюрер Штирлиц?
— Нет, еще не проверяли, — оперативники удивленно переглянулись и вдруг стали смеяться. Нервное мужское ржание разнеслось по отделению, и даже задержанные в «телевизоре» заулыбались, так заразительно хохотали усталые милиционеры.
— Ничего смешного, — мрачно заметил Бородин.
Капитан Косицкий с опергруппой, с понятыми и с санкцией на обыск прибыл к двери квартиры Бутейко в восемь утра. На звонок никто не ответил. Дверь оказалась открытой. В квартире все было перевернуто, вскрыт паркет, вспорот линолеум в кухне.
Труп Елены Петровны обнаружили в ванной. Она лежала на полу, в луже крови. Рот ее был заклеен изолентой, на шее странгуляционная полоса. Ее задушили шелковым поясом от халата. На теле были видны свежие кровоподтеки, ссадины, множество резаных и колотых ран.