Чтение онлайн

Эффи кивнула и снова вспомнила, как Крампас называл ее мужа «воспитателем».

Наступил сочельник и миновал так же быстро, как в прошлом году. Из Гоген-Креммена пришли подарки и письма. С поздравительными стихами явился Гизгюблер. Кузен Брист прислал из Берлина открытку – заснеженный ландшафт с телеграфными столбами, на проводах которых сидела, нахохлившись, птичка, Для Анни была устроена елка со свечами, девочка так и тянулась ручонками к огонькам. Инштеттен, довольный и веселый, радовался своему домашнему счастью и очень много занимался ребенком. Розвиха диву давалась, видя господина таким веселым и нежным. Эффи тоже без умолку болтала и много смеялась, правда не от души: что-то угнетало ее, она только не знала, винить ли в этом Инштеттена или себя. Крампас, между прочим, не прислал праздничного поздравления. Что ж, хорошо! Хотя нет, это немного обидно. Почему его ухаживания внушали ей страх, а его равнодушие задевало ее? Эффи начинала понимать, что в жизни не всегда бывает так, как следует быть.

– Ты почему-то нервничаешь, – сказал ей однажды Инштеттен.

– Да, ты не ошибся. Ко мне все так хорошо относятся, особенно ты. Мне кажется, я не заслуживаю этого. И это меня угнетает.

– Не стоит себя этим мучить, Эффи. В конце концов каждый получает по заслугам.

Эффи внимательно посмотрела на мужа. Ей показалось (ведь совесть ее была нечиста), что эту двусмысленную фразу он сказал не без умысла.

К вечеру к ним зашел пастор Линдеквист – поздравить с праздником и справиться относительно поездки в лесничество Увагла. Дело в том, что Крампас предложил ему место в своих санях, а ни майор, ни денщик, которому придется править лошадьми, дороги не знают.

Хотелось бы поехать всем вместе под руководством ланд-рата, его сани пойдут впереди, а за ними последуют сани майора, а может и Гизгюблера. Надо думать, что его Мирамбо – непонятно почему наш милый Алонзо, обычно такой осмотрительный, так доверяет ему – знает дорогу не лучше веснушчатого улана из Трептова.

Инштеттена позабавило это маленькое затруднение, Он согласился помочь, приняв предложение Линдекви-ста: ровно в два приехать на Рыночную площадь и немедля взять в свои руки руководство этой поездкой. Так и сделали. Когда ровно в два Инштеттен проезжал по Рыночной площади, Крампас из своих саней раскланялся с Эффи и присоединился к Инштеттену. В санях рядом с ним сидел Линдеквист. За ними последовали сани Гизгюблера, где восседали аптекарь и доктор, первый в элегантной кожаной куртке, отделанной мехом: куницы, а второй в медвежьей шубе, по которой нетрудно было догадаться, что она служила ему по меньшей мере лет тридцать, – в молодости Ганнеманн служил корабельным хирургом на китобое, ходившем в гренландские воды. Мирамбо ерзал на облучке, он не был искушен в езде на санях, как и предполагал Линдеквист. Через две минуты миновали мельницу Утпателя. Дальше, между Кессиной и Уваглой, где, по преданию, некогда был храм вендов [76] , шел узкой полосой лес, шириной не более тысячи шагов и мили полторы длиной. Справа за лесом начиналось море, а слева, насколько мог окинуть глаз, тянулась плодородная, великолепно возделанная равнина. Здесь-то вдоль опушки леса и мчались теперь трое саней. На некотором расстоянии от них двигалось несколько старинных карет, в которых, видимо, сидели остальные гости лесничего. Одна из карет, на старомодных высоких колесах, была явно папенгагенская. Гюльденклее прослыл наилучшим оратором округа (он говорил лучше Борка, и даже лучше самого Гразенабба) и свое присутствие на праздниках считал обязательным.

Ехали быстро: помещичьи кучера подстегивали лошадей и не давали себя обогнать, так что к трем часам все прикатили к лесничеству. Ринг, статный мужчина лет пятидесяти пяти, молодцеватый, с военной выправкой, участник первого похода в Шлезвиг [77] еще при Врангеле и Бонине и герой при взятии Даневерка, стоял в дверях и сам принимал гостей. Те раздевались и, поприветствовав хозяйку, тут же садились за длинный стол, где их ждали горы пирожных и кофе. Жена лесничего, робкая и застенчивая по природе, стеснялась своей роли хозяйки, чем явно раздражала безмерно тщеславного лесничего, которому хотелось, чтобы у него все было щеголевато, с размахом. К счастью, его неудовольствие не успело прорваться: их дочери, смазливые девочки, одна четырнадцати, другая тринадцати лет, с лихвой искупали то, что недоставало матери. Они явно удались в отца. В особенности старшая, Кора. Она сразу же принялась кокетничать с Инштеттеном и Крампасом, и оба живо откликнулись. Эффи это рассердило, но она тут же устыдилась того, что это ее раздражает. Своей соседке Сидо-пии Гразенабб она сказала:

– На удивление, и я была такой же, когда мне было четырнадцать.

Эффи подумала, что Сидония не согласится, по крайней мере возразит: «Ну, что вы!» А та вместо этого изрекла:

– Воображаю себе!

– А как ее балует отец, – ответила, смутившись, Эффи, для того чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Вот именно. Никакого воспитания! Это так характерно для нашего времени!

Эффи умолкла.

Кофе выпили быстро, – всем хотелось хоть с полчаса покататься по лесу и, что самое интересное, посмотреть небольшой заповедник, в котором держали прирученных животных. Кора открыла в решетчатом заборе калитку и вошла. К ней сейчас же бросились лани. Картинка была, по правде говоря, необычайно прелестна, прямо сценка из сказки. Но тщеславие этого юного существа, этой девочки, знавшей, что она сейчас очень эффектна, портило чистоту впечатления, по крайней мере у Эффи.

«Нет, – решила она про себя, – такой я никогда не была. Может быть, мне тоже не хватало воспитания, на что сейчас намекнула эта ужасная Сидония, а может и еще чего. Дома все были ко мне слишком добры, меня слишком любили. Но кажется, я никогда не жеманилась. Этим как раз грешила Гульда Нимейер. Поэтому она и не понравилась мне, когда я снова увидела ее этим летом».

На обратном пути в лесничество пошел снег. Крампас присоединился к Эффи и выразил свое сожаление, что не имел возможности поздороваться с ней. Потом, показав на крупные снежные хлопья, сказал:

– Если так будет продолжаться и дальше, нас совсем занесет.

– Ничего страшного. Со снегопадом у меня связано приятное представление о защите и помощи.

– Это для меня ново, сударыня.

– Да, – продолжала Эффи и попыталась засмеяться, – представления – это нечто своеобразное и возникают они необязательно на почве того, что человек пережил лично; часто они связаны с тем, что он слыхал или о чем знает чисто случайно. Вы очень много читали, майор, но одного стихотворения – это, конечно, не Гейне, не «Морское видение» или «Вицлипуцли» – вы не знаете. Стихотворение называется «Божья стена» [78] , я выучила его наизусть в Гоген-Креммене, у нашего пастора, много лет тому назад, когда была совсем еще маленькой.

– «Божья стена», – повторил Крампас. – Красивое название, а как оно связано с содержанием?

– Это простая история и очень короткая. Где-то была война, в зимнее время. Одна старая вдова страшно боялась врагов и стала молить господа, чтобы он окружил ее стеной и защитил от них. Бог послал снегопад, и враги прошли ее дом, даже не заметив.

Крампас как будто смутился и заговорил о другом. Когда вернулись в лесничество, было уже темно.

После семи гости сели за стол, радуясь, что снова зажгли нарядную елку, сверху донизу увешанную серебряными шарами. Крампасу еще не приходилось бывать в доме у Ринга, и все здесь приводило его в изумление. Камчатная скатерть, великолепное серебро, ведерко для охлаждения вин – все, как говорится, поставлено на широкую ногу, все гораздо богаче, чем бывает у лесничего средней руки. А разгадка оказалась простой: жена Ринга, эта робкая, молчаливая женщина, происходила из богатой семьи – ее отец занимался в Данциге зернотор-говлей. Оттуда же были и картины на стенах: зерноторговец с супругой, вид трапезной Мариенбургского замка [79] и хорошая копия знаменитой приалтарной иконы Мемлинга [80] из данцигской церкви девы Марии; монастырь Олива [81] был представлен дважды: резьбой по дереву и картиной маслом. Кроме того, над буфетом висел потемневший от времени портрет Неттельбека [82] , случайно сохранившийся от скромной обстановки предшественника Ринга: на аукционе, устроенном года полтора тому назад после смерти старого лесничего, вначале никто не хотел покупать эту вещь; тогда, возмущенный подобным пренебрежением, отозвался Инштеттен. Тут уж и новому лесничему пришлось настроиться на патриотический лад, и защитник Кольберга занял свое прежнее место.

По правде говоря, портрет Неттельбека оставлял желать много лучшего, тогда как вся обстановка говорила о благосостоянии, почти граничащем с роскошью; не отставал и обед, только что поданный, и все гости с большим или меньшим пристрастием стали отдавать ему должное. Только Сидония Гразенабб, сидевшая между Инштеттеном и пастором Линдеквистом, стала ворчать, оказывается она увидела Кору.

– Опять эта избалованная девчонка, эта несносная Кора. Посмотрите, Инштеттен, она расставляет маленькие рюмки, словно это невесть какое искусство. Просто официантка, хоть сейчас в ресторан! Невыносимо смотреть! А какие взгляды бросает на нее ваш приятель Крампас! Что ж, он нашел благодатную почву! Я вас спрашиваю, к чему все это приведет?