Шрифт:
Вот стрелка дойдет – и пора. Все готово, можно отправляться. В сущности, совершенно неважно, дойдет она или нет. Эти оставшиеся от часа минуты ничего не решают. Но пусть уж лучше дойдет.
Часы стучат, как кровь в висках, – гонят время по венам времени. Стрелка ползет, приближая «пора». А ты и не знаешь. Не ждешь. Не боишься. Думаешь, что и сегодняшний вечер закончится ночью. Как всегда, как обычно. Нет, дорогая, сегодняшний вечер закончится смертью.
Во всем виноват пистолет. Летний день поздней весны виноват, не по сезону жара виновата. И ты виновата, потому что знаешь, кто виноват.
Сегодняшний вечер закончится смертью – стрелка дошла. Черный костюм, черные туфли – все предусмотрено. Только не предусмотрен дождь. А плащ темно-серый – цветовая дисгармония.
Что же делать? Пойти без плаща? Или отложить все на завтра?
Да просто взять зонтик.
Как же некстати дождь!
…Мокрая улица. Дождь барабанит по зонтику. Мокрый трамвай – чужой. Подошвы намокли, скользят по асфальту. А тогда жара стояла страшная, хоть тоже был май. Все не так, все не так! И нет пистолета. Снова трамвай подошел – снова чужой. Да здесь и всего-то три остановки, можно дойти пешком. Нет смысла ждать следующего, уже слишком поздно: стрелка давно убежала вперед – трамваев, наверное, больше не будет.
Ветер рвет зонтик из рук. Какая обременительная вещь этот зонтик! Мучительно пахнет тополь. Пахнет и каплет дождем.
Я не хочу убивать. Я не убийца! Они обманули.
Но стрелка дошла, и все подготовлено.
Да в том-то и дело, что ничего не подготовлено. Даже нет пистолета, который во всем виноват. Глупая, жалкая замена в кармане пиджака совсем ненадежна.
Я не хочу убивать. Так. Убивать. Тебя.
Две остановки трамвая осталось тебе жить. Две остановки пешком. И еще двор и несколько десятков ступенек неспешного подъема до пятого этажа. Я позвоню, ты откроешь – и выпадет красное. Этот вечер окрасится красным, а ты об этом и не догадываешься. Ходишь по своей огромной квартире и думаешь, что вот уже вечер превращается в ночь, и ни о чем не догадываешься.
Я иду к тебе – ночь не наступит. Лезвие глупой замены порезало пальцы, и теперь карман пиджака стал мокрым. Как это неприятно и как раздражает. Скорей бы все кончилось.
Ну вот и двор. Мокрый, мокрый. Дом, в котором не наступит твоя ночь. До чего ж нестерпимо пахнет тополь. Просто какая-то истерика запаха. Приглушенный свет твоего окна не ожидает подвоха в сегодняшнем вечере. Ты, вероятно, уже ложишься и думаешь, что ночь…
Ночь не наступит – я иду. Ночь не наступит.
Часть 1
Глава 1
Еще предстоял прощальный ужин, так неудачно совпавший с новосельем. Еще предстояла ночь, которая все равно уже ничего изменить не могла. Еще предстояло прощание в аэропорту – окончательный конец конца. А потом…
А потом предстояло три недели прожить без него. Ужас, ужас, кошмар. Как прожить без него эти три бесконечные недели?
Но еще предстоял сегодняшний день. И ужин. И ночь. И утро прощания. И еще полчаса до того, как прозвенит будильник и все это предстоящее начнется.
Аня уткнулась в теплое, спящее плечо Кирилла. Он что-то забормотал со сна, заворочался.
Ну вот, разбудила, украла у себя полчаса – сейчас он встанет, и отсчет времени пойдет уже другой – потекут последние часы.
Нет, не проснулся. Но все равно, все равно конец так близко, что вот почти и наступил. Эти полчаса не в счет, агония конца уже началась. И ничего не исправишь.
Ну не проживет она без него эти три ужасные недели, ни за что не проживет. Неужели он не понимает?
Не понимает. Понимать ему некогда – он улетает в Америку. Да ему вообще всегда некогда.
Организатор, владелец, редактор газеты «Криминальный город», за четыре года существования ставшей самой крутой, самой читаемой, самой популярной в области, солидный, занятой, очень взрослый человек, разве может он отвлекаться на всякие глупости, на детские ее глупости и капризы? Некогда ему понимать. Ему нужно лететь в Америку, как самому-самому.
А она не выживет.
Но ведь когда-то, совсем недавно, если разобраться, всего какой-нибудь год назад, жила же без него. Ходила в свой художественный лицей, рисовала акварельки, играла на скрипке, гуляла с собакой, слушалась маму с папой и знать не знала никакого Кирилла. Маленькая девочка Анечка Гартнер, почти ангелочек. Их семья собиралась уехать в Германию, уже и документы были готовы, ждали только, когда она окончит лицей. Оставался месяц. Но когда этот месяц прошел, стало ясно, что ни в какую Германию она не поедет, потому что…
Это был первый взрослый поступок в ее жизни. Ей никогда не давали денег на карманные расходы, считали маленькой и совершенно неприспособленной к практической жизни, лелеяли эту ее детскость и неприспособленность, всячески сопротивлялись взрослению. «Анечка у нас художница, – представляли ее родители новым своим знакомым. – Вот ее последняя работа. Очень талантливый ребенок, не правда ли? И как тонко подмечены детали. Она очень чуткая девочка, понимаете? Сыграй, Анютка, соль-минорный концерт Вивальди». И приходилось играть – нельзя было развеять образ чуткого, послушного, талантливого ребенка. Родители бы этого ей никогда не простили.
Хорошо еще хоть на стул не ставили посреди комнаты и стихи читать не заставляли. И бант на голову не повязывали. Все-таки и они могли понять, что семнадцатилетняя дылда с бантом на голове будет смотреться нелепо.
Но денег на карманные расходы все равно не давали. И не давали шагу ступить без спросу. И взрослых поступков совершать не давали. А она однажды взяла и совершила: собрала свои талантливые акварельки с тонко подмеченными деталями и отправилась на пятачок возле университета продавать.