Чтение онлайн

Но самым поразительным эффектом этого эксперимента, в котором участвовали третьеклассники школы в городе Райсвилле, штат Айова, была перемена статуса, которую учительница совершила на следующий день. Миссис Элиот сказала детям, что ошиблась. На самом деле, сказала она, верно прямо противоположное: карие глаза лучше голубых! Кареглазые дети, которые уже испытали на себе, что такое дискриминация, получили возможность проявить сострадание — теперь, когда их статус оказался более высоким. Новые результаты тестов продемонстрировали снижение успеваемости голубоглазых и повышение успеваемости кареглазых учеников. А сострадание? Понимали ли кареглазые дети, чей статус вдруг повысился, как страдают неудачники, те, кто несчастлив, кому не повезло так, как им самим всего день тому назад?

Нет, переноса не произошло. Кареглазые дети отплатили той же монетой. Они командовали, проявляли дискриминацию и обижали своих вчерашних голубоглазых обидчиков [108] . Точно так же история человечества полна свидетельств того, как, избавившись от религиозных преследований, заняв безопасное и стабильное положение в обществе, люди начинают проявлять нетерпимость к приверженцам других религий.

Это длинное отступление призвано объяснить впечатляющую трансформацию поведения моего коллеги, занявшего влиятельное положение главы нашей Комиссии по условно-досрочному освобождению. Сначала он продемонстрировал поистине выдающуюся импровизацию, напомнившую мне соло Чарли Паркера [109] . Он прямо на ходу придумывал подробности преступлений и прошлого заключенных. Он действовал без малейших колебаний, с непринужденной уверенностью. Но постепенно он, казалось, начал играть новую роль представителя власти все более увлеченно и убедительно. Он был главой комиссии по условно-досрочному освобождению Стэнфордской окружной тюрьмы, обладал властью, внезапно испугавшей заключенных, властью, которую признали его коллеги. Годы страданий, которые он перенес в качестве «кареглазого» заключенного, были совершенно забыты, он оказался в привилегированном положении и стал видеть мир глазами всесильного главы комиссии. Выступление Карло перед коллегами в конце заседания продемонстрировало те муки совести и отвращение, которые вызвала у него собственная трансформация, когда он сам превратился в угнетателя. Позже, за ужином, он признался мне, что с ужасом слышал собственный голос и чувствовал, как новая роль поглощает его истинную личность.

Мне было любопытно, повлияют ли на него эти размышления, как проявится это вновь приобретенное осознание во время следующего заседания комиссии по условно-досрочному освобождению, назначенного на четверг. Проявит ли он больше внимания и сострадания к новой группе заключенных, которые будут просить его об условно-досрочном освобождении? Или роль переделает человека?

На следующий день перед комиссией по условно-досрочному освобождению предстали еще четверо заключенных. Состав комиссии изменился: за исключением Карло, все остальные ее члены — новички. Место Крейга Хейни, которому пришлось уехать в Филадельфию по срочным семейным делам, заняла Кристина Маслач, тоже социальный психолог. Она бесстрастно наблюдает за происходящим, почти не вмешиваясь — до поры до времени. Остальные участники комиссии, состоящей из пяти человек, — секретарь и два аспиранта. Однако по настоянию охранников, кроме заявлений об условно-досрочном освобождении, комиссия также рассмотрит различные дисциплинарные меры против наших главных нарушителей спокойствия. Кертис Бэнкс снова играет роль конвоира; начальник тюрьмы Дэвид Джаффе также присутствует на заседании и время от времени делает комментарии. Я снова наблюдаю из-за односторонней ширмы и записываю происходящее на видеомагнитофон, для последующего анализа. Еще одно отличие от вчерашнего заседания — заключенные не садятся за один стол с членами комиссии, а сидят отдельно, на высоких стульях, так сказать, на пьедестале. Так удобнее за ними наблюдать, как это происходит во время допросов в полиции.

Первое в списке слушаний — дело заключенного № 416, новичка, который все еще продолжает голодовку. Керт Бэнкс читает список дисциплинарных претензий, составленный несколькими охранниками. Особенно возмущен поведением № 416 охранник Арнетт; и он, и другие охранники не знают, что с ним делать: «Он находится здесь совсем недолго, но не подчиняется никаким приказам и постоянно нарушает распорядок».

Заключенный охотно соглашается, что они правы; он не оспаривает их обвинений. Он заявляет, что прекратит голодовку только после того, как ему будет предоставлена юридическая защита. Прескотт просит его объяснить требование о «правовой помощи».

Ответ заключенного № 416 звучит странно: «Я нахожусь в тюрьме, поскольку подписал контракт, который не имел права подписывать в силу возраста». Другими словами, или мы находим юриста, который рассмотрит его дело и поможет его освободить, или он продолжит голодовку и поставит под угрозу свое здоровье. Таким образом, рассуждает он, руководство тюрьмы будет вынуждено его освободить.

На заседании комиссии этот тщедушный парень ведет себя почти так же, как и с охранниками: он умен, независим и решителен в суждениях. Но его аргументы в пользу освобождения — он, мол, несовершеннолетний и поэтому не имел права подписывать контракт — кажутся какой-то мелочной казуистикой в устах человека, который действует на основании идеологических принципов. Несмотря на его взъерошенный, изможденный вид, в поведении № 416 есть что-то, не вызывающее сочувствия ни у кого, кто с ним сталкивается — ни у охранников, ни у других заключенных, ни у комиссии. Он похож на бездомного, заставляющего прохожих скорее испытывать чувство вины, чем сочувствовать ему.

Прескотт спрашивает, за что № 416 оказался в тюрьме. Он отвечает: «Ни за что. Мне не предъявлено никаких обвинений. Полиция Пало-Альто меня не арестовывала».

Раздраженный Прескотт спрашивает, оказался ли № 416 в тюрьме по ошибке. «Я был в резерве, я…» Прескотт в ярости, он не знает, что сказать. Я понимаю, что не объяснил ему, что № 416, в отличие от остальных, оказался в нашей тюрьме совсем недавно.

«Ты что, с философского факультета? — Карло тянет время, закуривает сигарету и, видимо, обдумывает новую тактику нападения. — Ты тут все время философствуешь».

Один из секретарей, присутствующих на сегодняшнем заседании комиссии, рекомендует в качестве дисциплинарных мер физические упражнения, и № 416 жалуется, что его заставляют выполнять слишком много упражнений. Прескотт коротко замечает: «Он сильный парень, по-моему, упражнения пойдут ему на пользу». Он смотрит на Керта и Джаффа, чтобы они это записали.

Наконец, заключенному задают главный вопрос: готов ли он отказаться от всех денег, которые заработал, играя роль заключенного, в обмен на условно-досрочное освобождение? № 416 немедленно и с вызовом отвечает: «Да, конечно. Я не думаю, что деньги стоят того, чтобы здесь оставаться».

С Карло хватит: «Уберите его». И № 416 делает то, что делали все остальные, словно роботы: без всякой команды встает, протягивает руки для наручников, ему на голову надевают бумажный мешок и выводят из комнаты.

Что любопытно, он не требует, чтобы комиссия немедленно избавила его от роли участника эксперимента, которую он исполняет с такой неохотой. Ему ведь не нужны деньги, так почему же он просто не скажет: «Я выхожу из эксперимента. Отдайте мне мою одежду и вещи, и я иду домой»?!

Этого заключенного зовут Клей, но он не так уж податлив [110] ; он твердо придерживается своих принципов и упорно следует выбранной стратегии. Тем не менее он уже так поглощен ролью заключенного, что не способен проанализировать ситуацию и понять, что ему только что дали ключ к свободе — достаточно попросить у комиссии разрешения уйти прямо здесь и сейчас, тем более что он находится за пределами тюрьмы. Но тюрьма уже поселилась у него в голове.