Чтение онлайн

Оставив сердце Кирка без искусственных стимуляторов, Маккой, стиснув зубы, отключил и респиратор. Но сердце Джима продолжало биться, потому что сердце продолжает биться даже вырезанное из грудной клетки. Мышца сердца будет сокращаться до тех пор, пока отдельные его клетки, одна за другой, не выйдут из синхронного ряда, и тогда начнется свертывание крови и смерть всех клеток.

Но дыхательный рефлекс требует нервного импульса. А когда Маккой отключил респиратор, тело Джима и, не пыталось вдохнуть. После последнего, полупринудительного, выдоха не последовало никакой борьбы за жизнь, и это больше, чем свидетельства машины, убеждения Спока и его собственная неуверенность, убедило Маккоя в том, что каждая клеточка тела Кирка мертва…

Все жизненные показания застыли на нуле, наступила оглушающая тишина. Доктор накрыл лицо Кирка простыней – закрыл его мертвые глаза. И тут же прикрыл рукой свои, сдерживая слезы, но не сдержав громких рыданий:

– О боже, Спок, как это могло произойти? – и пошатнувшись, начал проваливаться в благодатную темноту, угасающим сознанием укоряя себя за то, что слишком много выпил.

Спок подхватил его на руки, легко поднял и почувствовал такую остроту переживаний доктора, что вынужден был призвать все свои внутренние ресурсы, чтобы отгородить себя от боли утраты, от чувства стыда за бессилие и от раскаяния за только что содеянное. Но отгородившись от внутренней сумятицы Маккоя, Спок не смог подавить свое собственное чувство стыда и заглушал его неотложными действиями.

Он занес Маккоя в одну из пустующих палат, уложил на койку, снял с него ботинки, расслабил воротник форменной рубахи, прикрыл одеялом и притушил свет. Кажется, все было сделано для того, чтобы доктор проспался, протрезвел, но неожиданно Спок вспомнил тот единственный случай в своей жизни, когда он напился до унизительного состояния беспомощности. Доктор сейчас находился в таком же состоянии, и оставлять его одного – значит, подвергать его жизнь опасности. И Спок сел на стул рядом с койкой, опустил голову на руки, задумался.

Ни погруженный в молчание Спок, ни громко храпевший Маккой не подозревали, что за ними давно уже наблюдали. Напротив карантинного отделения, в палате с полузашторенной прозрачной стеной, лежал Иан Брайтвайт. Он был абсолютно неподвижен из-за травмы черепа и тяжелого сотрясения после падения с мостика. Голова его раскалывалась от боли, в глазах у него все двоилось и даже троилось.

Поэтому поначалу он не поверил своим глазам, а когда поверил, то подумал, что у него началась галлюцинация или он видит страшный сон. А когда окончательно убедился, что все происходящее на его глазах – не правдоподобная реальность, то попытался помешать преступным действиям доктора корабля и первого офицера: они отнимали жизнь у капитана Кирка!

Но едва он попытался открыть рот, шевельнуть рукой, сенсоры снабдили его такой дозой успокоительного, что он лежал беспомощной куклой, лишь время от времени с трудом открывая глаза. Но он все видел: и как Маккой спорил о чем-то со Споком, и как они затевали драку, после которой мирно отключили от капитана систему жизнеобеспечивания и преступно ждали, когда он умрет.

Теряя сознание, Иан не верил, что снова очнется, но хорошо помнил, что он видел…

Громкий всхрап Маккоя вывел Спока из глубокой задумчивости. Он резко встряхнул головой, прогоняя подкрадывающийся к нему сон, – если он сейчас уснет, то в течение нескольких дней его трудно будет разбудить. А спать ему нельзя – слишком много обязанностей навалилось на него за последние часы. Но силы были на исходе. И глянув на безмятежно храпящего Маккоя, Спок решил хотя бы расслабиться, хотя бы вздремнуть.

Все огромное пространство лазаретного коридора освещалось лишь плафоном в потолке карантинной камеры. Свет этого плафона не проникал в палату, а лишь матово высвечивал потолок и часть стены коридора, доступные взгляду Спока из-под полузакрытых век. Чья-то огромная тень заслонила источник света и вывела Спока из дремоты. Он встал, раздвинул шторы, выглянул в коридор.

Дженифер Аристидес, офицер безопасности, которую забрали в лазарет прямо с поста у каюты Мордро, стояла сейчас у огромного окна камеры карантина и смотрела, прильнув к стеклу, на затихшие машины, на темные сенсоры, на прикрытое простыней тело капитана. Две крупные, как горошины, слезы выкатились из ее серебристых глаз на щеки, а толстые пальцы ее мощных рук судорожно вцепились в планку крепления, окна.

Кристина Чэпел спешила к ней, на ходу приговаривая:

– Лейтенант Аристидес, вам нельзя там находиться, вам еще нельзя вставать.

– Капитан умер, – глухо произнесла Дженифер.

– Я знаю, – ответила Чэпел. – Я знаю. Но вы больны. Пожалуйста, вернитесь в палату. Вы очень больны.

– Я не могу оставаться здесь. Я нужна там.

Чэпел бегала перед Аристидес, преградив ей путь в коридор. А больная терпеливо ждала, ее руки беспомощно висели вдоль тела, во всей ее огромной фигуре не было ничего агрессивного, но не было и уступчивости.

Контраст между этими двумя женщинами был настолько разительным, что постороннему наблюдателю, не знакомому с их характеристиками, в голову не пришло бы, что они относятся к одному человеческому роду. Сестра Чэпел была стройной высокой элегантной женщиной, но рядом с глыбоподобной Аристидес она казалась слабой и хрупкой, как полупрозрачные «ветряные всадники», порхающие над пустынями Вулкана, слишком легкие, чтобы опуститься на землю.

Спок встал и неторопливо подошел к женщинам. Он был единственным на «Энтерпрайзе», кто мог потягаться силой с Аристидес, но даже вдвоем с Чэпел им не остановить великаншу, решись та уйти из госпиталя.

– Лейтенант, – сказал он, – если вы находитесь на излечении, вы должны подчиняться медперсоналу, ваша безопасность находится в его руках.

– Я выздоровела, – ответила Дженифер. – У меня дежурство.

– Доктор Маккой освободил вас от службы по меньшей мере на неделю, – сказала Чэпел и с благодарностью посмотрела на Спока за чисто моральную поддержку. Она тоже понимала, что Аристидес сделает то, что надумала. А Спок прикидывал, сможет ли он зажать ей нерв раньше, чем ее трапециобразные мускулы оживут и легкой пушинкой сметут всякого, вставшего на ее пути.

– Я хотела сказать «у меня долг», – поправила свою ошибку Аристидес. – Я не выполнила свой долг.

– Ни о каком долге не может быть и речи, – отрезал Спок. Аристидес промолчала.

– Чем она больна? – спросил Спок. – Есть ли опасность рецидива?

– Гиперморфный ботулизм.

– Необычное заболевание, – Спок помнил сообщение Брайтвайта о том, что два его коллеги заразились от какого-то источника на Алеф Прайме, но как могла Аристидес добраться до того источника? А пищевых отравлений не было ни на «Энтерпрайзе», ни на Алеф Прайме. Если и было что-то общее между тремя жертвами отравлений, так это общение с доктором Мордро. Но какой вывод следует из этого?