Едукарь
Шрифт:
Следующим уроком была литература.
— А сейчас, дети, перед вами выступит наш гость, заслуженный писатель, член союзов и лауреат — Минор Ласточкин!
Все захлопали.
Писатель прокашлялся и стал читать нам отрывки из своей книги. Читал он не думая, даже не слушая самого себя. Потому что, если бы он себя услышал — он бы перестал читать. Слова-то ведь были совсем понятные:
— Я знаю, что простыми словами говорят только те, кто не умеет притворяться умным. Когда такие люди меня о чем-то спрашивают — я отвечаю им самыми длинными и запутанными словами, какие только помню. Поэтому меня боятся. А если боятся — значит, уважают. Я самый уважаемый член в нашем Союзе писателей!
Учительница смотрела на него в ужасе. Не выдержала и истерично захлопала:
— Ой, как мы вам очень благодарны! Каждый ребенок теперь обязательно захочет прочитать вашу книжку! Правильно, дети?!
— Дааа! — с энтузиазмом подхватил наш восьмой «А».
После школы я времени не терял, бегом по библиотекам и вечером шмякнул на письменный стол авоську с книгами. Сверху я аккуратненько положил стопку журналов «Смена», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание — сила», «Уральский следопыт» и «ИЛ». Мама сразу исчезла со своей любимой «Иностранной литературой», а папа похмыкал, перебирая книги, с видимой неохотой взялся за журналы, но подшивка «Уральского следопыта» его добила. Папа буркнул что-то невнятное про уроки, схватил «Уральский следопыт» и твердой походкой направился к двери в зал. Зашелестели страницы, заурчали довольные родители, обмениваясь цитатами. Я остался наедине с моими книжками.
Идея вклеить страницу повиновения в библиотечный формуляр оказалась просто гениальной. Никому и никогда не дают на дом журналы — сиди и читай в читальном зале. И только Инкосин Эдуард Сергеевич, 13 лет, 8 «А» класс, имеет исключительное право брать сколько угодно журналов на дом. Формуляр — тоже книга, только очень маленькая. Книга учета библиотечных записей.
Я начал эскпериментировать. Я прочитал «Каллистяне» Мартынова — и вклеил к каллистянам свою страницу. Книга похудела вдвое и стала намного интересней. Я вклеил свою страницу в «Билет на Транай»... и книга стала втрое толще. Я обрадовался: еще бы! в три раза больше фантастики! — но обрадовался я зря. Книжка стала понятней, да. Но перечитывать я бы ее не стал. Я попробовал вклеивать страницу повиновения в «Нержавеющую крысу», в «Другой миф» Асприна — и стем же результатом: книжки становились толще, становились понятней... и их не хотелось перечитывать. Из них исчезла загадка.
Загадка исчезла из «Тайны двух океанов» — «Тайна» при этом похудела. Я подумал, что в «Тайне» было много лишних слов, которые прятали смысл. Была путаница, но не было настоящей загадки.
А в «Нержавеющей крысе» и других интересных книжках, наоборот, была загадка, но слов было меньше, чем мыслей. Сделано это для того, чтобы я мог сам додумываться до новых идей. Но страница повиновения превращает интересные книжки в обычные, где не надо ничего додумывать и угадывать. В них все становится понятно. Загадка исчезает и вернуть ее уже не удастся — я перерос эту книгу. Понял и потерял.
Мне стало грустно. Я испортил пониманием столько хороших книг...
— Ты стал какой-то рассеянный, — сказала круглая отличница Сырбачева.
— Ты тоже изменилась. Учишься на одни пятерки.
— Я не знаю, как это у меня получается. Я ничего особого не делаю, просто вдруг стала понимать все учебники...
— А хочешь почитать «Крысу из нержавейки»? Моя самая любимая книжка! — я хотел добавить: «была».
— Давай!
Я достал из портфеля «Крысу», вырвал из нее первую страницу и протянул Сырбачевой. Вырванную страницу засунул себе в карман.
— Извини, там страницы не хватало, я ее сам переписал из другой книжки, но вышло некрасиво. Я переделаю.
— Я могу переделать! Я умею очень красиво писать.
— Потом. Ты сперва прочитай!
Я проводил ее до подъезда и пошел домой.
У подъезда кружились в свете фонаря снежинки.
Дома отец, не отрывая носа от своих журналов, помахал мне рукой в сторону кухни. Мама промычала что-то вроде «помойза сабойпа суду» и забыла обо мне. Я отрезал хлеба, намазал маслом и отправился к себе читать. Утром я начал читать «Имя розы», читал на всех подряд уроках — учителя пытались мне мешать; но наконец можно почитать в полной тишине с надеждой, что меня не побеспокоят. Время исчезло, растворившись в книжных страницах. Я дочитал роман, закрыл последнюю страницу и замер, стараясь удержать в глазах ускользающий мир. Взял журнал «Знание — сила» полистать.
Каждый вечер перед сном папа читает вслух. В проем двери просунулась мамина рука, помахала мне призывно. В другой руке мама держала «Иностранку».
— Быстро в зал! — мама выключила свет, перелистнула страницу и закрыла журнал. Я, не отрываясь от чтения, побрел за ней.
Папа полистал вечернюю книгу, нашел отправную точку и зазвенел:
— «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...»
Мне кажется, я всего Пушкина знаю наизусть, но каждый вечер, когда папа начинает читать, происходит какое-то волшебство. Произнесенные слова растворяются и остаются только музыка и течение образов — не картин, но и не слов, я не знаю, как это называется — мир вокруг становится сказкой. Папа читает каждый вечер, всегда, всю жизнь читает одну и ту же огромную книгу в темном кожаном переплете.
Я вынырнул из своего журнала и погрузился в папин голос.
Чтение закончилось, отец закрыл книгу и поднялся, чтобы положить ее в книжный шкаф. В шкафу живут и другие книги, но лишь постольку, поскольку вечерняя книга не возражает. Она там главная. А простой книжный народ толчется на стеллажах справа, слева и напротив.
— Знаешь, такое странное ощущение, будто и хазары не совсем плохие и Олег не совсем хороший, а деду вообще пофиг на все...
Папа улыбнулся:
— В этом и дело. Что бы ни писали в учебниках — Пушкин старался сам все ощутить на своей шкуре. Собственно, этим он и отличается от большинства писателей.
— И цветом кожи, — я улыбнулся в ответ и ушел чистить зубы.
Собственно, мы воспринимаем Пушкина как члена семьи. В ванной я открыл «Знание-силу» и стал читать одним глазом, стараясь держать отражение в зеркале под контролем. Второй глаз покрутился туда-сюда и нырнул тоже в текст. Так я и выполз из ванной с белыми пятнами вокруг рта. И никто меня не видел.
Процесс перемещения из ванной в спальню, положение тела в пространстве — вертикальное сменилось на горизонтальное — я не замечал ничего. Ну, попался рассказ...
В дверной проем просунулась мамина рука, пошарила по стене в поисках выключателя.
— Быстро спать! — мама погасила свет в моей комнате, перелистнула страницу и ушла дочитывать.
Им можно, а мне нельзя. Ага. Конечно. Я не дал справедливости страдать, включил снова свет и взялся перечитать «Трех мушкетеров».
Я не вклеивал в «Мушкетеров» страницу повиновения, книжка казалась интересной, но почему-то, в отличие от «Имени розы», читать не очень-то получалось. Раньше я просто нырял в книгу, переставая слышать и замечать окружающее. Я дрался вместе с героями, изобретал, путешествовал, ненавидел — я не замечал букв, не замечал времени, я забывал о себе.