Чтение онлайн

Ох, как бы мне хотелось жить среди них! Чего только они не вытворяли! То и дело кто-нибудь приходил из школы с оторванным рукавом. А когда Пишту зимой посылали в церковь, он садился на молитвенник и на нем съезжал с Есенской горы. Пишта был из квартирантов, и он был самым озорным. Дети прозвали его «Шпигого», потому что по вечерам он засовывал под пижаму подушки спереди и сзади, вбегал в комнату девочек, раскачиваясь, как селезень, и, дико озираясь, орал: «Шпиго-го-го!» Мальчишки так возились, что почти каждый вечер срывали вешалку, и бабушка, бедняжка, так только хлестала ремнем наугад впотьмах, и почти никогда ей не удавалось кого-нибудь задеть. Вот была жизнь!

Моя мама училась лучше всех, и все мальчишки ее слушались, потому что они-то учились совсем не прекрасно. И только от нее ждали помощи, когда делали уроки. Самым противным был мальчишка по имени Дежо. Раз бабушка сварила галушки, а он не захотел их есть потому-де, что у него не такой мужицкий желудок, как у остальных. Тогда моя мама за обедом дала ему пощечину, и хорошо сделала. А с какой стати этот балованный болван их всех оскорбил? Бабушка отругала маму, она боялась, что родители заберут Дежо, а ведь за него платили больше всего. Куда там! Если бы его взяли, он бы сразу провалился, потому что мама его учила. Как только она получила аттестат и ушла из дому, родители забрали Дежо из школы. Во второй четверти схватил четыре кола. Так ему и надо!

Так мы разговаривали и распускали свитеры до сумерек. Потом бабушка стала чистить картошку на ужин.

Я пошла за чем-то в комнату и так, мимоходом, выглянула с балкона. Ясно, Ша стоял внизу и И. Я сделала вид, что просто стою и смотрю на небо, и подождала, чтоб они заметили, что я дома. Шанё свистнул, но я не обратила внимания и вошла внутрь.

— Давай-ка мусорное ведро, — сказала я бабушке, — вынесу.

Бабушка удивилась, обычно она мне целый час в уши гудит, пока выгонит с мусором.

— Зачем же на ночь глядя? — сказала она. — Подождет и до утра.

— Ох и разбираешься ты в гигиене, бабушка! — Я очень торопилась. — К утру все разложится на бациллы.

— Не насори по лестнице, — подала она мне наконец ведро, — а то соседи ругаться будут.

Я молнией вылетела во двор. Только мусорные урны у нас во дворе, а не на улице. Незаметно прокралась в подворотню и заглянула за угол. Надеюсь, они меня не заметили. Потом стала сильно стучать ведром об урну. Надо же хорошенько вытрясти мусор, правда?

Тут, вижу, две фигуры приближаются к подворотне. Впереди Ша, за ним И. Я сунула нос в ведро, все ли в порядке. И тут они меня увидели через забор.

— Привет, — сказал Шанё. — Что делаешь, О?

— Привет, — ответила я. — Не видишь?

Имро, опершись на забор, молча смотрел на меня.

— Вот и каникулы прошли, — вздохнул он.

— Ага, мне тоже жалко. Еще завтра на каток — и конец. И снова школьная каторга. В понедельник у меня еще и художественная.

— Жаль мне тебя, — сказал Имро. — До самого вечера вкалывать!

— Да уж, — поддакнула я.

— Оля! — закричала бабушка с кухонного балкона. — Иди домой, замерзнешь.

— Ну, пока, — взяла я ведро.

— Пока, — сказал Шанё. А Имро сказал:

— Спокойной ночи, Оленька. Спокойной ночи, Имро. Спокойной ночи!

Но я этого вслух не произнесла.

В конце концов настал и понедельник. В школу я отправилась даже с удовольствием. Факт. Без хвастовства. По дороге рассказала Еве об Имро и о том, как развивались события. Больше всего ее интересовало, красивый ли Шанё. Услышав, что у него веснушки не только на носу, как у нее, но и на лбу, сейчас же стала спрашивать про того солдатика, ходил ли он на каток, пока она была в Чаниковцах. Не ходил. Наверное, у него был отпуск.

— Что ты! — махнула Ева рукой. — Просто, раз меня не было, ему свет стал не мил, вот в чем штука.

Ох и воображала!

— Я просто счастлива, что мы наконец вернулись, — сказала она под конец. — С мамой было совершенно невозможно.

Могу себе представить.

— Бабушка сказала, чтоб я пригласила тебя на каникулы в Чаниковцы. Как думаешь, пустят тебя?

Думаю, теперь пустят. А я поехала бы с удовольствием. В деревнях, говорят, молодежь по вечерам песни поет, парни на гармошках играют или транзисторы запускают. Пожалуй, это здорово. Я и в хлева бы заглянула, посмотрела на телят с поросятами. Во время уборки мы помогали бы молотить, а я бы еще и нарисовала все.

— Ну нет, — сказала Ева, — рисовать и не суйся. Этого у них не полагается.

Вечно она против меня, когда речь заходит о рисовании или если она получит отметку хуже, чем я. Из-за рисования я даже злюсь, потому, что просто люблю рисовать и рисую вовсю не для того, чтобы похвастаться. Рисованием я редко хвастаюсь. В сущности, я сделала это только раз, тогда на турбазе, и кончилось глупо.

Но Еве я ничего не сказала. Странная она иногда. Например, когда говорит о моей маме. Опять пугала, чтобы я ничего не говорила маме об Имро, потому что тогда мать запрет меня на пять замков. А я сказала, что моя мама все знает и не думает меня запирать! Наоборот, смеется. В этом смысле мама у меня мировая.

— Ты еще увидишь! — пугала Ева.

А что я увижу? Ничего я не увижу! Вот Имро, может, сегодня увижу, ведь уже наконец-то понедельник!

В школе у меня было чудесное настроение. Я совсем затмила Ивана Штрбу. Даже учителя хохотали над моими остротами. В первый день после каникул никакой особенной учебы не бывает, так что я могла себе позволить. Вершины я достигла на химии. Верба готовила какой-то опыт. Она просто счастлива бывает, когда мы показываем глубокий интерес к опытам, тогда она разрешает нам все, что угодно. Я без спросу встала и тихонько пошла к столу, на котором Верба ставила опыт. Все лопались со смеху, глядя на мои ужимки, а Верба ничего не замечала. И тут-то случилось: я поскользнулась и упала на мягкое место! Это-то еще ничего, я грохаюсь постоянно, но пол был скользкий, и я так и поехала на мягком-то месте, и с довольно-таки приличной скоростью. Когда я причалила у стола, Верба оторвала глаза от пробирок, всплеснула руками и так меня приветствовала:

— Откуда ты взялась, дитя мое?

Все мы ужасно смеялись, но Верба больше всех. У нее тоже было хорошее настроение.

В обед у меня не было аппетита, но я не хотела сердить бабушку и заставила себя есть шпинат. От него, по крайней мере, не толстеют. Только бы она не всадила в него столько яиц!

В художественной школе мои безумства продолжались. Я подговорила ребят подержать Гизу Анталову и типографской краской нарисовала ей усы до самых ушей.

— Догадываешься, за что я тебя так? — крикнула я, а потом и шепнула на ушко — за что.