Единственная
Шрифт:
– Как он сказал? "Но сейчас не до этого"?
– Ну да, я же говорю - Шестой съезд партии. Пойдем на открытие?
– Нет. Я поеду в Москву к Радченко.
Вернулась в конце августа, когда Сосо жил у них уже почти месяц. Она не видела пятисоттысячной демонстрации в июле, И красного флага, который водрузил над своим дворцом Великий князь Кирилл,не слышала пламенных речей делегатов нелегального шестого съезда, который проходил совсем рядом с их бывшим домом - в помещении Сампсониевского братства, о чем ей рассказала Нюра, не помогала провожать Ленина на Приморский вокзал . Все это было чужим,не её,потому что на даче у Радченко зацвели флоксы, и по утрам она с их сыном Алешей ходила купаться в заливчик с песчаным дном, хотя Алешина няня каждый день говорила, что после Ильина дня никто не купается. Алиса Ивановна занималась с ними немецким и латынью, потом что-нибудь шили и штопали, а вечерами приезжал Иван Иванович с ворохом газет, и они читали о происходящем в Петрограде, как о событиях на другой планете.
А в доме на Рождественской словно бы и не заметили ее отсутствия. И главное, что она сразу почувствовала, у каждого с каждым были свои особые отношения, а центром всего - Иосиф. Утро начиналось с его шутливой перепалки с домработницей Паней, которая, вроде бы, не умела как следует разжечь самовар.
– Вы скопские, неумелые, - ворчал Иосиф, помогая Пане.
– вы все норовите за чужой счет проехаться, Митрофаны вы, истинные Митрофаны.
– Да уж какой ты, эдакий, все смеешься надо мной. Конечно же, скопские мы, зато наши мужики ловко рыбу лавят .
– Ваши лавят! Ни за что не поверю, вот я лавил, в ссылке, на всю зиму себя обеспечивал.
– Ты лавил!
– Паня заливалась смехом.
– У тебя пальцы-то, как у барынь. Острые.
И так каждое утро.
С ней он был насмешливо ровен: "Ну как, Епифаны, что слышно?"
Вечерами приходил поздно и стучал им в дверь.
– Неужели спите? Поднимайтесь! Я тарани принес, хлеба.
Они вскакивали, бежали на кухню готовить чай.
Чай пили у него в комнате. Он доставал с вертящейся этажерки томик Чехова и читал им "на сон грядущий" какой-нибудь рассказ. Читал замечательно, преображаясь в героев и интонацией, и повадкой. Особенно любил перечитывать "Душечку", и каждый раз, закрывая книгу, говорил: "Идеальный женский характер. Собачья преданность. Как у моего Туруханского Тишки".
В тот вечер засиделись долго, он рассказывал о детстве, о походах в горы, потом вдруг встал, подошел к этажерке:
– Что бы вам сегодня почитать. Хочется что-нибудь особенное. А вот, знаю что. Рассказ называется "Шуточка". Начал читать, Нюра задремала, а она, не отрываясь смотрела на его загоревшее за лето лицо, на четко очерченные брови.
"Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад...
– он замолчал.
– Пауза была длинна и зловеща. Нюра во сне пробормотала что-то жалобное...
– Окружающие предметы сливаются во дну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется, - мы погибаем!"
Последние слова он произнес, закрыв книгу. Снова пауза, и вдруг очень тихо, одними губами.
– Я люблю вас, Надя!
Молчание, он смотрит на нее, чуть улыбаясь.
– Остальное - потом, уже поздно, мне надо еще поработать.
– Можно мне взять этот том?
– Нет. Я хочу прочитать тебе рассказ сам, дай мне слово, что без меня не возьмешь.
– Даю.
А утром они столкнулись в темном закутке перед ванной, и он властно взял ее за плечи и прижал к стене.
– Шуточка не получилась. Все всерьез и надолго, - прошептал ей. Найди, где мы можем встретиться.
И жизнь перевернулась: квартира подруги, вызовы по телефону через швейцара, тайна, посещение клиники Вилье...
Он пришел в незнакомой кожаной куртке и кожаной фуражке. Не сразу узнав его в полумраке коридора, она испуганно спросила:
– Вам кого?
– Нам? Тебя.
Потом это стало паролем их супружеской жизни. Заходя в спальню, он медлил, дожидаясь этого вопроса, и если она спрашивала: "Вам кого?" - это означало, что ссора, если она была днем, забыта.
А тогда он скинул куртку, взял ее на руки "Куда нести?", она головой показала на дверь, он подошел, увидел столовую с фикусом и сказал: "Нет, нам не сюда".
Он ходил, держа ее на руках, заглядывал в комнаты и говорил: "И это не годится" (квартира была обширной), пока не увидел огромную супружескую кровать-ладью красного дерева.
– А вот это для нас. Не бойся. Не дрожи ты так, все будет хорошо. Ведь тебе же было хорошо тогда, когда ты болела?
Он раздевал ее очень медленно: "Сколько всяких пуговичек у Татьки, сколько завязочек... Какая смешная сбруя, как у лошадки. А это как расстегивается?
Она лежала, закрывшись с головой простыней. Он чуть охнул, пробормотал "проклятые мозоли", стук сапог о пол.
– Не смотри, а то испугаешься.
От него пахло терпко, потом, табаком и чуть-чуть рыбой - сушеной таранью, которую он очень любил.
И снова было как тогда в бреду. И вдруг он спросил: "Где здесь ванна. Нужно полотенце, испортим простыни".
– Дверь сразу направо, - пробормотала она, не открывая глаз. Он вышел, и в раскрытую дверь проскользнул кот Арсений. Он вспрыгнул на кровать и начал урча "бодать" ее лицо. Ей стало неловко перед Арсением за свою наготу, и за то неведомое, свидетелем чему ему предстоит быть.
– Иди, иди, - она тихонько стала отпихивать кота, но Арсений заурчал громче и лапами стал "месить" ее грудь. Он взяла тяжелого кота на руки, встала, чтобы вынести его и в этот момент вошел голый Иосиф с полотенцем в руках. То, что она увидела, было так огромно и ужасно, что, вскрикнув "Ой!", она выронила Арсения.
– Не смотри, я же сказал, не смотри!
– он прикрылся полотенцем.
И вдруг раздалось жуткое шипение Арсения. Кот стоял возле ног Иосифа и, выгнув спину, ощетинившись, шипел и подвывал жутким голосом.
– Пошел вон!
– Иосиф пнул его ногой.
Раздалось утробное рычание, и Арсений начал лапами бить Иосифа по ноге, потом отскочил, взвыл еще громче и, как собака, набросился на ногу снова.
– Арсений! Арсений! Фу!
– она вскочила, схватила разъяренного кота и выбежала с ним в коридор.