Чтение онлайн

Три человека, оснащенные такими костюмами и вооруженные системой AR-15, способной действовать и как гранатомет, и как пулемет, выпускающий семьсот пуль в минуту, могли без особого, труда контролировать около дюжины городских кварталов.

Тяжелый транспорт не нужно было перебрасывать по воздушному мосту. За последний год в Кувейте успешно создавалась небольшая, но надежная пятая колонна, и потому возле аэропорта ко времени высадки десанта должно было скопиться с десяток больших грузовиков, которыми и воспользуются атакующие. Десять легких автомобилей для группы Модести, равно как и сотня мотоциклов, а также шесть стопятимиллиметровых пушек будут переброшены по воздуху. Четыре больших самолета собирались перевозить только взрывчатку и боеприпасы.

Легкие танки, резервные части, а также грузы, необходимые для поддержания порядка после первых двадцати четырех часов вторжения, планировалось отправить морским транспортом, который самым невинным образом подойдет к Кувейту за шесть часов до высадки воздушного десанта.

Только одно подразделение освободительной армии, которым руководил Бретт, должно было отправиться в Кувейт морем. За шесть дней до начала операции его бойцы будут доставлены из долины по воздуху в некий порт, откуда уже двинутся по морю. Модести не знала, где находится этот порт. Ей лишь было известно, что операция начинается одиннадцатого сентября в пять часов утра.

Тамаз стал расставлять на доске фигуры для новой партии. Он заметно отличался от других офицеров Карца. Модести не испытывала к нему никаких теплых чувств, но различие было налицо. Если Либманн, Суррат, Дельгадо и им подобные были людьми, которые изгнали из себя способность переживать, испытывать угрызения совести и так далее, то Тамаз был роботом, который и не подозревал, что подобные чувства существуют.

Модести покосилась на Близнецов. Они начали, по обыкновению, ссориться, обмениваясь оскорблениями. Карц безучастно наблюдал за ними. Игра развалилась. Суррат, улыбаясь, встал из-за стола, подошел к креслу, сел и взял журнал из стопки, высившейся рядом.

Лок подвинул к себе блокнот и стал рисовать гранатомет в разобранном виде. Чу закурил сигарету и молча уставился в пространство.

Три дня тому назад Модести стала свидетельницей первой дисциплинарной экзекуции. Один турок из подразделения Хамида сломал челюсть нимфоманке Лейле. Ее отправили на самолете куда-то лечиться, а на следующий день турок погиб на арене от железных рук Близнецов.

В качестве оружия турок выбрал саблю и попытался разрубить оплечье лат, соединявших Близнецов. Но клинок турка так и не коснулся кожаной трубки. Близнецы легко обезоружили беднягу, превратили его лицо в кровавое месиво и только потом добили, заколов его же саблей.

Модести наблюдала спектакль с каменным лицом. Она не переживала из-за турка, но празднично-театральная обстановка казни вызвала в ней глубокое отвращение. Она понимала, что те же чувства испытывает и Вилли, хотя и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Теперь же братья, сражавшиеся на арене словно единое целое, сидели и исходили злобой друг к другу.

Карц вышел из своего оцепенения, подошел к двери и удалился. Вилли Гарвин сидел за столом и с задумчивым лицом тасовал карты. Он не смотрел на Модести, но она заметила, что он как бы невзначай почесал верхнюю губу пальцем. Это означало, что он хочет ей кое-что сказать.

Это было что-то новое. Обычно, сталкиваясь в столовой, они выказывали по отношению друг к другу все признаки враждебности. Окружающие успели к этому привыкнуть и принимали их трения вполне спокойно, поскольку дело свое они делали хорошо.

Постепенно Модести сжимала тиски, в которых оказалось ее подразделение. Она гоняла их до седьмого пота, и ее собственная сила и выносливость служили для них образцом и ориентиром. Когда они выполняли очередное задание, с полной выкладкой и в сложных условиях, она была рядом, выполняя те же самые нагрузки, подгоняя их и словом и примером.

Она похудела, лицо и руки сделались обветренными, ногти неухоженными. Модести подозревала, что о ней вовсю судачат, строят на ее счет разные догадки, но, так или иначе, никаких проблем на сексуальной почве у нее не возникало. Она была недосягаема для них, и никто не делал попыток преодолеть барьер. Они теперь даже ею гордились. Поначалу подразделение стало мишенью шуток бойцов из других отрядов, но вскоре шутки прекратились. Теперь о Модести рассказывали легенды, быть в ее подразделении считалось знаком доблести.

Впрочем, она и сама многому от них научилась. Ее умение обращаться с пистолетом или винтовкой лишь отчасти покрывало ситуации, способные возникнуть в новой боевой обстановке, и поэтому многие из них куда лучше обращались со стрелковым оружием в военных условиях. Но это вовсе не повредило ее престижу, так как она быстро усваивала новое. Ее зоркий глаз и умелые руки отлично адаптировались к тем видам оружия, которыми ей прежде не приходилось пользоваться.

Никаких проблем не возникло и у Вилли Гарвина. Его лично знали два десятка бойцов в этом лагере, а многие были наслышаны о его подвигах. Кроме того, он отлично разбирался во всех системах вооружения, поскольку до того, как стал работать у Модести, успел послужить в Иностранном легионе французской армии, а также в частях наемников. Вилли, правда, неважно стрелял из револьвера или пистолета, но удивительным образом эта неуклюжесть не распространялась ни на винтовки с автоматами, ни на более тяжелые виды оружия.

Он руководил своим подразделением с мрачной уверенностью и жесткой справедливостью. Его считали безжалостным и беспощадным сукиным сыном, но это принималось как должное и даже вызывало негласное одобрение. Когда начинали греметь выстрелы, жесткий командир был куда предпочтительнее мягкого слабака.

Последний раз Модести разговаривала с Вилли три дня назад в кабинете Либманна. Ее вызвали туда после того, как Вилли побывал в комнате радиста и вступил в обещанный контакт с Люсиль.

Разговор Модести и Вилли был коротким, поскольку при нем присутствовал Либманн.

— Ты с ней говорил?

— Да, с полминуты.

— Понятно, нам никто не обещал долгих разглагольствований. Ты уверен, что это была она?

— Уверен. Слышимость была хорошей.

— Что она сказала?

— Надо полагать, то, что ей было позволено сказать. Что она жива-здорова, что ее никто не обижает. Она еще спросила, когда я заберу ее. Потом она расплакалась.

— Люсиль — и плакала?

— Что в этом такого?

— Просто она не плакса.

— Ей сейчас тяжело. Она напугана.