Чтение онлайн

– Ерофей, - спустя время, нарушил молчание Артемьев, - что с чумой делать-то? Ползет же зараза...

– А може энтой заразой нам на роду написано переболеть, - Артемьев натолкнулся на жесткий взгляд Гурьянова.

– Да ты что говоришь-то такое?! Опомнись, Ерофей!
– возмутился он негодующе.
– Погляди, что творится. Это же безумие!

– Безумие, говоришь?
– надвинулся на него Гурьянов.
– Эт ты верно подметил. Народ начисто запамятовал, что в голове его мозги обретаются. Он в энтой самой голове только один рот и использует: ест да матерится, матерится да ест! Ни видеть, ни слышать, ни думать не желает! Был Иван дураком только в сказках, а ныне - и на деле им стал. Все ждет, когда кто его в рай позовет. А чтоб нам всем из ада энтого в рай попасть, чистилище пройти надобно, Егор.

– И сколько же мы по нему идти будем, Ерофей?
– в страхе спросил Георгий Степанович.

– А вот как поймем, что жизнь человеческая дороже золота да богатств несметных, так, считай, что рай для нас в двух шагах и обозначился.

– Но ведь невинные гибнут, Ерофей!
– выдвинул последний и самый веский аргумент Артемьев.

– Невинные?
– усмехнулся горько Гурьянов.
– Я тебе, друг мой любезный, на энто вот скажу: нет на энтой земле безвинных, все грешники. И каждый рано али поздно за свой грех платит. Одни - за то, что сотворили зло, а другие - за то, что видели, но молчали и тем позволили злу торжествовать.

Нам, Егор, коли плохо да муторно в жизни делается, мы тут, как тут на поклон к Господу Богу торопимся: подмогни, Отец родной... За что, мол, наказываешь? А ить, кто из нас когда иное говорил: мол, Господи, я ж про себя знаю - сволочь и дрянь последняя; почему же не накажешь, через страдания и бедствия к истине меня не выведешь? Молчишь?

– Но дети, Ерофей? Дети-то причем?!

– А эт ты не у меня, а у энтих, чьи дети, и пытай, - отрезал Ерофей. Знать род их такого наворотил, что природе-матушке с лихвой дедов-отцов хватило. Не желает она, чтоб род энтот продолжился и на земле пребывал.

– Ерофей...
– осторожно произнес Артемьев, - ... а тебе не кажется, что подобные рассуждения - прямая дорога к нацизму и расизму?

– Засиделся я чтой-то у тебя, - не ответив, хмуро проговорил Гурьянов.
– Я , ить, чего наведался-то? Про парня свого разузнать. Как он?

– Нормально, - сухо ответил Георгий Степанович.
– Ест, спит, назначил ему общеукрепляющие, витамины.
– Он вопросительно взглянул на Гурьянова, ожидая дальнейших его вопросов.

– За им кто присматривает али так?

– Извини, Ерофей, но у меня пока нехватка персонала. График смен через сутки идет. Люди с ног валятся. Индивидуальный пост только один - у послеоперационных и тяжелых. Так что...
– он развел руками.
– И рад бы, но сам понимаешь.
– Заметив, как напрягся Ерофей, все же поспешил его успокоить: - Но он парень смирный.
– Артемьев улыбнулся: - Не расстается со своим котом. Да... И смех, и слезы, - все в этой жизни рядом, бок о бок идет, перетекает друг в друга - тем и живем. Извини, Ерофей, но...

Тот быстро поднялся, оправляя одежду и как-то растерянно оглядываясь.

– Ой, а что же мы, даже чаю не выпили?
– сокрушенно всплеснул руками нейрохирург.

– Еще будет время, - неопределенно откликнулся Гурьянов и, спешно, скомканно распрощавшись, покинул кабинет.

Георгий Степанович сначала обессиленно сел в кресло, затем порывисто вскочил, намереваясь догнать Ерофея, но махнул рукой и досадливо покачал головой:

– Про Анну не спросил, - негромко произнес он вслух в пустоту кабинета.
– И вообще... собака между нами пробежала - большая, черная и лохматая. Нехорошо...

Глава двадцать первая

Несмотря на эпидемию, город жил своей, особой и напряженной, жизнью. Люди умирали и рождались, ходили на работу и влюблялись, забывались тяжкими, перевитыми кошмарами, снами и строили планы на будущее.

Но это была лишь верхушка горного пика, подножие которого надежно скрывали непроходимые джунгли, где жили уже по другим законам, где пролегали тайные, обходные, контрабандные тропы и где в цене были проводники, всегда готовые за особую, заранее обговоренную плату, провести по ним искателей приключений и мошенников, авантюристов и негласных соглядатаев, наемников и убийц. Однако, никто из них в этом мире джунглей не был застрахован от неожиданностей, во множестве встречающихся на пути. Это был тоже свой, особый мир - сумасшедших денег, черного рынка, циничных и предательских отношений, повального грехопадения и ежечасного риска, ставка в котором зачастую стоила жизни. Это был мир, где корону правителя делили пополам золото и чума...

... Когда-то он дал себе слово никогда больше не выходить на эту тропу. Когда-то... Сейчас оно казалось не просто далеким, а, скорее, нереальным, словно случилось ни с ним, ни в его жизни, а было прочитано в книге или увидено в кино. Он оправдывал себя тем, что нынешняя его тропа последняя и от того, как он ее пройдет, зависит не только его жизнь, его будущее, но и нечто большее, чему, пожалуй, он и сам не смог бы дать определение.

Но, и если уж быть до конца честным, он желал еще раз испытать это ни с чем ни сравнимое чувство бешенного азарта, риска, накрывающего с головой, изнуряющего поиска и опустошенности после победы, после которой, а он знал это точно, обязательно придет уверенность в том, что все, собственно, было зря и это всего лишь игры мужчин этого века. Жестокие игры. Обделенных любовью мужчин. Коварного века. Он знал, но ничего не мог с собой поделать. Одни рождаются, чтобы учить детей, вторые - растить и убирать хлеб, третьи - строить дома, четвертые - лечить людей и т.д. Он родился, чтобы пройти путь под покровительством кроваво-красного, беспощадного бога войны Марса. Война стала его наркотиком, без которого он уже не мог.

Когда-то он дал себе слово никогда больше не идти по этому пути. Их было двое, давших себе подобную клятву и не сдержавших ее. Они оба вновь вышли на тропу войны. И первым пошел тот, кому не суждено было остаться в живых...

Город медленно просыпался, откидывая липкую, частую паутину, сотканную демоническими, страшными снами. Он разрывал ее постепенно, из последних сил пытаясь больным разумом прорваться к чистому, солнечному дню, окунуться в него, очиститься, вдохнуть полной грудью и, исстово молясь, попросить у Бога отсрочку в смерти, поменять уже выданный билет в экспресс небытия.

Город просыпался, умывался, завтракал, выходил из дома, спешил на остановки и далее - по делам.

Город просыпался и с ужасом замечал на спальном ложе новые почерневшие, обезображенные трупы. Слез давно не было. Он просто сглатывал сухой, шершавый ком в горле и шел хоронить умерших.

Город просыпался, с удовольствием потягивался, плотно завтракал, улыбался новому - прибыльному и сулившему развлечения дню. За золото он купил у чумы индульгенцию и теперь наслаждался, пируя и веселясь. Он пока не понял, что его безжалостно обманули, над ним жестоко и коварно посмеялись. Ибо нельзя заключить сделку с чумой. Она лишь дает отсрочку по выплате векселей.