Чтение онлайн

И все-таки он попался миссурийцам. Блуждая по лесу, Джезон наткнулся на отряд, обыскивающий окрестности. Двадцать миссурийцев взвели курки, когда услышали имя Брауна.

— Ага, вот один из тех, кого мы ищем!

— О, северная сволочь, наконец-то мы тебя поймали!

— Проклятый укрыватель негров, сейчас тебе конец!

Однако Джезон, самый слабый и нерешительный из сыновей Джона Брауна, вдруг обрел твердость, словно переродился в этот миг встречи с врагами. Он шагнул вперед, распахнул рубашку на груди:

— Вам не удастся выстрелить мне в спину. Стреляйте, смотря мне в глаза, подлые вы люди! Да, я стою за свободный Канзас, и я аболиционист. Стреляйте же!

Миссурийцы заколебались: их могут потом обвинить в убийстве безоружного. Они связали Джезону руки и погнали его перед лошадьми. Когда он потерял сознание, его привязали к седлу и привезли в поселок Паолу, где собрались двести охотников за Джоном Брауном и его сыновьями. В лесу, возле поселка, у большого дерева стояла эта огромная стая, жаждущая уничтожить Джезона. Местный судья тщетно пытался сказать несколько слов в защиту Джезона. Его участие в убийстве пятерых южан не доказано, надо дать ему возможность предстать перед настоящим судом, получить право защищаться, доказать свою невиновность. Никто не слушал судью. Все жаждали крови одного из Браунов. Чадя, горели факелы. Джезон, связанный, стоял, почти ничего уже не сознавая.

— Он сын старого Брауна! — рычали охотники. — Он сын старого Брауна!

Этого было достаточно. Судью свалили с ног, оттащили от Джезона и накинулись на «сына старого Брауна». Ноги в тяжелых подкованных сапогах начали топтать свою жертву. Джезона колотили по лицу револьверами, его все ближе подтаскивали к дереву, на котором священник уже приладил петлю.

— Вздернуть его!

— Скорее, скорее!

Еще минута, и Джезон Браун был бы повешен. Но в круг факелов вступила женщина в черном, внимательно всмотрелась в безжизненное лицо Джезона, в озверелые физиономии его палачей.

— Оставьте его, — сказала она палачам. — Этого человека не было в доме в ту страшную ночь. Он не приходил к нам, я свидетельствую перед вами. Присягаю, что это так. Я имею право говорить. Я жена убитого Дойла и мать его сыновей.

Так Джезону Брауну на этот раз удалось избежать смерти.

Однако ненависть рабовладельцев искала выхода. Если бы им попался сам Джон Браун, «старый Браун», они придумали бы для него новую, неслыханную в мире казнь. Но все поиски были тщетны: Браун исчез.

Джон Браун понимал: он должен скрываться как можно дольше, чтобы затихло возбуждение, чтобы перестали за ним охотиться так рьяно. Он должен спастись сам, а главное, спасти своих товарищей и сыновей. Люди вскоре понадобятся. Понадобятся для дела, для того большого, настоящего дела, которое теперь виделось ему уже совершенно ясно.

После ухода из Поттавоттоми у брауновцев сорок часов не было во рту ни крошки. Притаясь в глухих лесных зарослях, все они страстно мечтали о пище. Старый Браун был так же голоден, как его товарищи, но по его невозмутимому виду, по спокойному, упорному лицу никто не мог бы сказать, что он испытывает физические страдания. Наконец, видя, что Винер и остальные слабеют от голода, он приказал Оуэну пробраться в один из ближайших поселков и попытаться достать еды. Оуэн, самый послушный из сыновей, покорно ушел: может быть, отец посылает его на смерть, может быть, он наткнется на засаду и не вернется к своим, но отец принял на себя командование, он теперь отвечает за них всех, ослушаться его невозможно, отец лучше знает, что им всем делать.

И вот уже ночь, а люди все ждут и ждут… Никто не смеет заговорить громко, никто не смеет разжечь огонь — это может их выдать врагу.

Еще час, еще. И вот, наконец, слышен свист. Джон Браун настораживается, велит спрятаться в заросли. Сам он со взведенным курком винтовки двигается по направлению свиста.

В темноте навстречу Брауну шагают две фигуры. За ними слышна мягкая поступь лошадей.

— Оуэн, ты?

— Я, отец.

— Кто с тобой?

— Друг, отец. Его зовут Бонди. Ты знаешь его, он тоже за свободный Канзас.

Маленький, хрупкий на вид Бонди держал на поводу двух коней. Браун разглядывал его. Несколько раз он бывал в лавочке Бонди в Лоренсе и знал, что Бонди родом из Венгрии. Зачем он пришел за Оуэном? Знает ли он, что, если его поймают здесь, с людьми Брауна, его тоже ждет смерть?

Бонди кивнул: да, он все знает. Он пришел сюда как помощник и друг. У него ничего не осталось, миссурийцы разгромили его лавчонку и дом, он хочет тоже сражаться с ними, добывать свободу: «Я сражался за свободу в Венгрии и не боюсь».

Так у старого Брауна появился еще один боец-доброволец. Бонди показал всем им хорошее надежное место для того, чтобы укрываться в продолжение многих дней. Это место было у одного из притоков Оттавы. Браун понимал: чем ближе он будет к своим врагам, тем легче будет ему скрываться, те никогда не заподозрят, что он осмелился стоять лагерем у них под носом. Поэтому, пока его искали у Пальмиры и возле Марэ де Синь, он и его бойцы преспокойно лежали под разбитым грозой дубом и из своего лагеря слышали голоса солдат, посланных за ними в погоню и расположившихся биваком на противоположном берегу речки.

А слухи о нем будоражили умы, сводили с ума посланных в погоню. То его будто бы уже пристрелили близ Лоренса, то будто он и его люди напали на караульных у Лекомптона. Старого Брауна одновременно видели и возле Марэ де Синь и на сорок миль севернее — возле поселка переселенцев. Солдаты и добровольные преследователи сбивались с ног. Айверсон, майор регулярной армии, гонял своих солдат по прерии, по колючкам и лесным зарослям. Рабовладельцы обыскивали каждый клочок земли до самой границы Миссури. И никто не подозревал, что Джон Браун и горсточка его людей расположились в самом центре вражеского окружения.

Под крутым берегом шумел и дымился весенний ручей, в сырых ветвях потрескивал огонь костра, съеживая молодые листочки. Здесь, у притока Оттавы, нашел Джона Брауна 30 мая корреспондент «Трибуны», сторонник свободных штатов Джемс Рэдпет.

Рэдпет явился в Канзас, чтобы своим пером агитировать за свободу.

Война не испугала его, и он верхом, в одиночку, пустился в глубь страны. Так он ехал, задумавшись, вдоль речки, как вдруг из-за кустов высунулись дуло ружья и чья-то растрепанная медно-рыжая голова.