Шрифт:
Толстенький боровик раздвинул пожелтевшую хвою, поднял на тугой шляпке березовый лист и улитку.
– Ой, Витька, белый! Чур мой.
– А мне эти… вон которые.
– Я их раньше заметила! Ой, подберезовик!
Витька вздохнул и полез через крапиву за сыроежками. Подумаешь, сыроежки тоже вкусные, если с луком и картошкой. Пусть Ленка хоть все боровики забирает.
Сколько Витька Муха-брык себя помнил, столько они с Ленкой дружили. Ну, ссорились иногда, дрались даже, не без этого. Ленка всегда была свой парень: они и по чужим огородам за клубникой вместе охотились, и на речке вместе ныряли дно доставать, и дед-степанову комолую Буренку вместе дразнили, а потом удирали и от нее, и от деда. И с нехаевскими махаться ходили, а когда Витька в школе окно рассадил, Ленка его не выдала. Зато он ленкиным родителям ни разу не проговорился, что Ленка самокрутки в овраге покуривала.
А в этом году она как взбеленилась. То обижается, то хихикает, то дураком обзывает. С девчонками на переменах шушукается, глаза закатывает, рот ладошкой прикрывает. На речку и за грибами не дозовешься. А на днях вообще в платье вырядилась и туфли с каблуками нацепила.
– Гляди, – говорит, – Витька, нравится?
И тык-тык в туфлях этих по двору, на длинных ногах покачивается, как страус все равно. На третьем шаге каблук в грядку воткнулся, чуть не свалилась.
Витька и заржал. А чего? Когда он в кадку с головастиками плюхнулся, она тоже хохотала. И он вместе с ней – правда же смешно. А тут она ему:
– Дурак!
Витька так удивился, что машинально ответил:
– Сама дура!
– А ты, а ты… – Ленка даже кулачками затрясла от негодования, – Самый раздурачистый дурак, понял?
Разревелась и в дом убежала.
Витька ничего не понял.
Вот и сегодня: так хорошо все начиналось: пошли за грибами, нашли целую поляну лисичек, а потом Ленка вредничать начала. То один ей гриб уступи, то другой она раньше заметила. Витька уходил на другую полянку, так она следом тащилась. Целый час на пеньке венок плела, а потом начала клянчить у Витьки самый красивый моховик. Тут у него терпение лопнуло.
– Я тебе это… нанимался за двоих того… работать?
– Ну Ви-итя.
– Фиг. Вот.
Она за ручку корзинки хвататься. Ну, он ее и толкнул тогда. Попал ладонью на мягкое. Ленка как завизжит, как налетит, как заколотит обоими острыми кулачками, и за кудряшки – хвать! И ногтями по носу – вжик!
Витька оступился и полетел кубарем в овраг. А она следом кричит:
– Ну, погоди, Муха-брык! Вылези только!
– Фиг я вылезу, – пробурчал Витька, стирая кровь с расцарапанного носа. – Это самое… психованная ваще.
Собрал рассыпанные грибы и пошел вдоль по овражку. Нашел ручей, умылся. Лягушку поймал – важную, зеленую, как сопля. Сунул в корзину, закопал в грибы.
Лягушек Ленка жуть как не любила. Даже смешно: червяков-пауков не боится, мышь в руки возьмет – не пикнет, а от лягушек прямо зеленеет вся. Вот Муха-брык вылезет и лягушку ей в нос сунет, пусть не выдрючивается.
– У-у, крокодилица колючая.
Лягушка посидела-посидела и давай наружу выбираться. Витька ее в корзину, а она лапами толкается и квакчет недовольно. Все сыроежки в труху размолотила.
Муха-брык поставил корзину, стянул носок с прорехой на пятке и квакушку в него запихал. Тут сверху донеслось ленкино плаксивое:
– Витька-а-а! А-у-у-у! Вылеза-а-ай!
Сейчас будет тебе "ау", – мстительно подумал Витька, привязывая носок с лягушкой к поясу. Та выставила в прореху заднюю лапу и вяло шлепала Муху-брык по ноге. Витька повернулся… и наткнулся на взгляд чьих-то круглых черных глаз.
Зверек размером с кошку сидел на ветке. Гладкая белоснежная шерстка, смешной розовый нос, острые ушки. Щенок? Заяц? Зверек не шевелился и не моргал, только влажный блеск в глазах показывал, что он не игрушка. Лапки с гибкими, как у лемура, пальчиками цеплялись за кору.
– Ух ты, – восхитился Муха-брык. – Неизвестный этот… науке зверь, ваще!
Животных, даже экзотических, Витька не боялся. Насмотрелся: отец нынче страусов разводил, а до этого игуан, а еще раньше мохнатых черных свиней – австралийских, что ли. Так что Витька даже к бодучему козлу Тимофею подходил без страха. А Тимофей, завидев Витьку, задирал огрызочный хвост и гордо удалялся; наверное, вспоминал, как Витька ему к рогам санки привязал и по всей Гуляевке катался.
А этот беленький и без рогов вовсе. И без зубов вроде… и вообще, где у него пасть-то? Ну хоть какая никакая?
Муха-брык протянул руку и погладил зверька по голове. Тот прижал уши, как котенок. Витька осторожно взял его за шкирку и снял с ветки – рассмотреть.
На спине у зверька обнаружилось большое – с ладонь – совершенно круглое пятно. Серое и как будто текучее: словно в глубине то и дело вспыхивали разноцветные искорки и размазывались в медленные струйки. Шерсть вокруг пятна сходила на нет, так что вокруг выпукливался белый кожаный валик.
Витька озадачился.
Следом обнаружилось, что на пузе у зверька – такой же серый круг. Муха-брык готов был решить, что нашел замысловатую игрушку, но в руке висело живое – теплое и тяжелое, крутило головой, подрыгивало лапами. Чудно!
На шее у зверушки виднелись выпуклые проплешины – как большие прыщи. Ровненько, словно ошейником, тянулись цепочкой по кругу, а тот, что на холке – налился зеленым, будто туда гуаши напустили.
Витька покрутил чудо-зверя. Тот не протестовал, не царапался и кусаться не пробовал. Впрочем, кусаться ему вроде бы и нечем. Куда же он ест, интересно?
– Витька-а-а!
Тьфу, совсем про Ленку забыл.
Витька распределил поклажу – корзину повесил на локоть, зверушку сунул под мышку, лягушка трепыхается в носке на поясе – и полез наверх.
* * *
Однажды Витьке Мухе-брык попалась книжка про врача Семашко, который революционер. Про революцию Витька не очень запомнил, а вот как больной девчонке горло резали и вставляли туда носик от чайника – это его потрясло. Еще там смешная глава была про "натрицы-батрицы" – это когда Семашко крестьянам пилюли прописывал, а они их всей деревней ели, как волшебные бобы.
С тех пор Витька мечтал прославиться. Чтобы улицы его имени, книжки в строгих переплетах, чтоб в телевизоре интервью брали, и он ронял многозначительные фразы с усталой улыбкой. Чтобы тысячи спасенных, переворот в науке, гигантский шаг на пути к прогрессу…