Дверь
Шрифт:
– Ты есть хочешь?
А Мила ответила:
– Не хочу.
А Сараев сказал:
– Пошли домой. А там видно будет.
А Мила говорит:
– К кому?
– Ну, ко мне, – Сараев говорит.
А Мила говорит:
– Я к болгарам не хожу.
А Сараев говорит:
– А в свою квартиру пойдешь?
А Мила:
– Нет, – говорит, – в ней болгары.
– Какие болгары? – Сараев говорит. – С чего ты взяла?
А Мила говорит:
– А была я там, когда из заточения меня Бог освободил. – И говорит: – Дверь там болгарская.
А они, говоря так и беседуя, на площадь как раз вышли имени
Народа, к памятнику ему железобетонному, и Мила остановилась у постамента и распахнула фуфайку и выбросила вперед указательный палец и закричала в лицо Сараеву, плюясь и тыча в него этим пальцем:
– Братья и сестры, – закричала она, – будьте милосердны и бдительны. Останови замышляющего не доброе, а злое и суди его по всей строгости. Бог говорил: “Не прелюбодействуй с женою своею, не убий отца своего и мать свою. А кто убьет, тот болгар”. Так говорил Бог Отец Богу Сыну.
И Сараев стоял перед ней, а она кричала куда-то мимо него и поверх него, и остановить ее было нельзя ничем, никакими доступными средствами, разве, может быть, только заткнув рот и связав по рукам и ногам.
И невдалеке от них, от Милы с Сараевым, ходили по площади люди в яркой красивой одежде, и одни из них спешили пройти побыстрее, чтоб не останавливать взгляда на этом уродливом и тяжелом зрелище, а некоторые останавливались и говорили ей:
– Заткнись, чего разоралась, дура.
Или говорили:
– Ну, бабка вышивает.
И Сараев взял Милу за рукав фуфайки и потащил ее от постамента и сказал:
– Мила, пошли.
А она не слышала его и не видела и выкрикивала, хватая беззубым серым ртом воздух:
– Жилище твое – обитель твоя. И заложи окна в доме своем кирпичом красным и белым, а свет через крышу прольется на тебя и домочадцев твоих – сверху, а не сбоку. Ибо все, что сверху, – от
Бога.
И Сараев еще одну попытку предпринял Милу с площади увести, но она вырвалась и заорала:
– Люди, насилуют! – И стала бить Сараева по рукам, плечам и лицу.
И Сараев, конечно, отступился и пошел, унося ноги от греха подальше. И он оставил ее одну у постамента, и она опять понесла свою то ли проповедь, то ли молитву в массы. А они, массы, в это время занимались кто чем – кто-то продавал и покупал рубли, кто-то валюту стран Запада, а кто-то пирожки и жевательную резинку, и шоколад, и сигареты. Да мало ли чем занимались человеческие массы, расположившись на площади и на вытекающем из нее проспекте. И Сараев прошел, минуя всех этих новых торгующих и покупающих людей, не понимая их жизни и работы и не вдаваясь.
И вот он пришел домой, и поднялся в лифте на свой пятый этаж, и подошел к двери, облицованной деревянной планкой, и открыл замысловатые замки, сперва верхний замок, английский, а за ним нижний, неизвестной принадлежности, но тоже не наш, а заокеанский. И, войдя в свою отдельную квартиру, Сараев выложил из правого кармана брюк пистолет системы Макарова, повесил на спинку стула бронежилет, забытый им сегодня утром в ванной комнате, и подумал, что, наверно, теперь они ему вряд ли понадобятся и пригодятся и неплохо бы их вернуть законному владельцу. Вместе с каской.
“И дверь железная, – подумал Сараев, – тоже, выходит, тут ни к селу ни к городу, и лучше было бы телевизор купить хоть какой, чем дверь эту возводить, и хорошо еще, что решетки я не установил на окна, а то совсем выглядело бы это глупо и смехотворно”.