Двенадцать поленьев
Шрифт:
Приветливого домика не стало. Его разрубили топором на щепки.
Дров нет, а надо согреться. Иначе не поработаешь...
Это было во время блокады Ленинграда.
На Советский Союз напали немецкие фашисты, и Ленинград стал фронтовым городом...
Почтальон Петрова наполнила сумку письмами.
Она спешила в госпиталь.
В госпитале, куда Петрова доставляет почту, умирал раненый солдат. Лекарства не помогали...
«И не помогут! — сказали доктора. — Если не будет письма от товарища, с которым этот солдат был в бою!»
Весь госпиталь знал подробности геройского боя. Два солдата отбивались в окопе от фашистов. За Родину стояли насмерть...
Один солдат очнулся только в госпитале.
А другой?
Другой пропал.
И теперь раненый в бреду и наяву требовал:
«Узнайте, где Ахмедов. Он мне жизнь спас! А сам... Ох, замучают фашисты Ахмедова, если в плен попал!»
Едва Петрова заходила с сумкой в госпиталь, как её окружали раненые, которые уже могли передвигаться.
Петрова уже раздала письма, газеты. Но раненые не расходились.
— Тётя Глаша, а Кулешу?.. Опять нет ничего?
— Ребятушки! — говорила Петрова. — Не разрывайте вы моё сердце на части. Сама понимаю беду...
И вдруг — весточка. Долгожданная! Сегодня в сумке у Петровой письмо.
Кулешу — от Ахмедова.
Заторопилась тётя Глаша в госпиталь — а тут воздушная тревога. Застучали зенитки. В небе заклубились дымки разрывов.
Сунься-ка на улицу, схватят — и в бомбоубежище. Да ещё накажут за нарушение правил.
Почтальоны, томясь, сидели с наполненными сумками.
Наконец в репродукторе щёлкнуло, и зычный голос объявил:
«Отбой воздушной тревоги! Отбой...»
Петрова первой бросилась к выходу, но пошатнулась и села на табурет.
Подружки-почтальоны — к ней.
А Глаша:
— Не пугайтесь, девушки, я здорова. Идите. Отдохну — и за вами.
Каждая, уходя, сняла с полки пакетик — свой дневной паёк хлеба.
Ломтик — два раза откусить. Это был для ленинградцев и завтрак, и обед, и ужин.
Но тётя Глаша и этого не съедала. Тайком от подруг клала пол-ломтика в другой пакет. Очень уж одна из девушек-почтальонов страдала от голода. Даже плакала.
Глаша считала себя крепкой, выносливой. Но, как видно, чересчур понадеялась на свои силы. Теперь и с табуретки не встать.
«Ничего, ничего, — подбадривала она себя. — Хлебушка поем да кипяточком запью. Ножки и побегут».
Вдруг будто гром ударил в комнате. Пол так тряхнуло, что Глаша упала с табуретки. В ту же минуту сделалось ослепительно светло.
Глядит — а стена отделилась от потолка и разваливается на части.
«Снаряд! — подумала Глаша. — Фашистская артиллерия ударила!»
Каким-то чудом уцелела полка. На ней по-прежнему белел пакетик.
Глаша, охая от ушибов, медленно поползла к полке. Взять хлеб.
И только теперь заметила, что в противоположном конце комнаты начался пожар.
Ахнула тётя Глаша...
Горела её сумка с письмами. Это расплескался и вспыхнул керосин из коптилки.
Глаша повернула назад.
Стащила со стола сумку, а она уже вся в языках пламени.
Глаша навалилась на этот костёр, стала тушить огонь.
Обнимая сумку, выскочила на улицу.
Здесь, в сугробе снега, дотушила пламя.
И сразу вспомнила про хлеб.
Но ни полки уже, ни пакетика. Всё завалено битым кирпичом...
Почтальон Петрова, с ожогами на лице и руках, в обгоревшем ватнике, вышла на работу.
«Нет, не разнести писем!» Она прислонилась к забору. Сумка выпала из её рук.
Мимо, гудя и завывая, промчались пожарные машины.
Тётя Глаша даже руку не подняла, не попросила помощи.
«Пожарные не имеют права останавливаться. Где-то там горит или, быть может, надо спасать людей».
Из-за угла показался грузовик.
Глаша приободрилась.
— Стойте, товарищи, стойте! — Она размахивала письмом с обгоревшими уголками. — Мне бы только до госпиталя!
Грузовик был полон солдат, и командир, повернувшись к Глаше, постучал пальцем по своим часам: мол, некогда!
Глаша поняла, что солдаты спешат в бой.
Машина у них была пятнистая. Такие машины — невидимки для врага.
А время шло...
Глаша с замиранием сердца подумала:
«Где взять силушки, как же доставить письмо?.. Ах, Кулеш, ведь вот оно, твоё спасение! Только поспеет ли к тебе?»
По улице брели двое — старик и девочка. Впрягшись, тянули санки.
На санках чайник с водой — всего только и груза, но старик и девочка трудились вдвоём.
Остановились передохнуть.
«А ведь ей годочков семь-восемь! — Глаша улыбнулась девочке. — Да и глазёнки смекалистые... — И тут же с волнением подумала: — Такая может выручить».
— Девочка, хочешь быть почтальоном?
Ребёнок деловито сморщил брови:
— Это как? По-правдашному?
Тётя Глаша кивнула:
— По-правдашному. Вот письмо. Надо снести в госпиталь раненому.
Ребёнок подержал письмо.
— Знаю, где госпиталь. — И вдруг лукаво прищурился: — А я и не девочка вовсе! — Он высвободил из тёплого платка лицо: — Глядите, я мальчик. Я Ванюша!
Старик рассердился на тётю Глашу. Заворчал: мол, это безобразие — среди улицы хватать чужих детей и превращать их в почтальонов!
А мальчик — к деду:
— Нет, отпусти! Нет, отпусти!
Родители у мальчика, оказывается, были на фронте. А дед от себя внука — ни на шаг.