Дважды два
Шрифт:
Она засуетилась, заговорила быстро, попыталась даже выбраться из мешка, забыв, что почти раздетая:
— Конечно, конечно, Гена… Ложитесь. Сразу бы так и сказали. А я посижу у костра. Конечно, и тебе надо выспаться…
— Нет! — жестко сказал он. — Спать надо и тебе. У нас продуктов на сутки. Если ты к утру разболеешься, мы застрянем в тайге. И тебе надо выспаться, чтобы завтра быть здоровой. Ну, Верочка… Короче: мы будем спать. И ты будешь спать, и я. И в одном мешке.
— Нет! — снова выкрикнула она и сжалась. — Не будем!
— Не надо волноваться, Вера. Не заставляй меня кричать. Отворачивайся, завертывайся во вкладыш. Твой вкладыш уже высох, я буду спать в нем. Ну пойми, Вера, что иного выхода у нас нет. И не путай меня, пожалуйста, с Мишкой.
— Нет! Нет! — Вера, защищаясь, выставила из спальника ладони. — Нет… С Мишкой… Все вы такие…
— Ну, знаешь! — повысил голос Геннадий. — Знаешь?! — И удивительно спокойно закончил — Подвинься, Верочка. Я очень устал.
Геннадий втолкнул в мешок свой вкладыш, ногами влез в него, стараясь не прикасаться к Вере, хотя это было невозможно: мешок сшит на одного, а если в крайнем, случае двое в него влезут, им придется спать в обнимку.
Застегнул пуговицы на чехле. Так же, как Вера, закутался с головой вкладышем, примолк.
Они лежали спина к спине. Он не слышал всхлипываний Веры, но чувствовал, как вздрагивала она всем телом, и эти мелкие вздрагивания передавались ему.
Через минуту спине стало жарко, как у костра. Попробовал хотя бы плечом отклониться от Веры, однако мешок потащил за ним и ее. Снова они лежали спина к спине.
— Вера, — глухо, не поворачивая головы, сказал он. — Ложись на правый бок. Так будет удобнее.
Она всхлипнула, он не стал ее успокаивать. Потом Вера медленно, через живот, перевернулась на другой бок, замерла. Она ухитрилась так теперь лечь, так плотно прижалась к задней стенке мешка, что он почти не чувствовал ее. Но знал: стоит только на сантиметр двинуться назад, вновь прикоснешься к горячему телу…
— Теперь устраивайся окончательно и спи. Постарайся заснуть.
«Постарайся заснуть…» Это он ей посоветовал. А ему кто пожелает спокойной ночи? Так манило в сон у костра, где его съедали комары и от холода коченела спина, а сейчас и от комаров надежно укрыт, и спина в тепле, но вот усни-ка тут!..
Черт бы побрал этого Олега Григорьевича с его характером!
И Вера не спала. Осторожно, медленно, в несколько приемов она вытащила правую руку из-под себя и еще более осторожно подтянула ладонь под щеку.
Только бы не заснуть, только бы не заснуть, пока он не спит.
А, может, он уже спит? Ну, не поверят же девчонки, когда узнают, что они спали в одном спальнике… А от кого узнают?!
Ну и пусть не верят! Им-то что сейчас?! Приехали с поля, спят в теплых комнатах интерната, и никаких забот у них нет…
Глаза, высохшие от слез, слипались.
Левая рука, которая лежала на бедре, скатывалась в сторону Геннадия.
Не спать, не спать, не спать…
А веки стали тяжелыми, тяжелыми. Рука немела. Подтянула ее к лицу, как и правую, положила ладонь под щеку. Жарко. Протянула руку чуть вперед, теперь стало удобнее.
Лежала и боялась пошевелиться.
Уже в полусне почувствовала, что ее клонит влево. Вздрогнула, испугавшись, что разбудит его, снова замерла, вытянувшись в струнку, прижавшись спиной к стенке спальника. Но в таком положении быстро устали ноги. Чуть согнула их и тут же отвела назад, прикоснувшись к ногам Геннадия. А он даже не пошевелился, как лег, так и лежит…
Слезы снова потекли по щекам: она попыталась, забрав в горсть край вкладыша, словно промокашкой, убрать их с лица, но при этом задела плечо Геннадия. Замерла. Ни движения. От его плеча пахло тайгой, дождем и «дэтой».
Лежала неподвижно и думала только об одном: не уснуть, не уснуть, не уснуть… И, конечно же, заснула.
…Спать, спать, спать, — думал Геннадий. Во что бы то ни стало спать. Не отвлекаться. Думать только об этом, ни о чем больше. Завтра рано подыматься и снова шагать, шагать… Один шаг, два, десять, тысячу…
А к ней и шагу не надо делать, стоит только повернуться…
Тьфу, дьявол!
Вспомнил, читал где-то, чтобы отвлечься, надо считать. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Интересно, а где конец счета? Тысяча? Две?..
Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один…
Ей двадцать один год… А ему двадцать четыре… Три года их разделяют…
Ничего их не разделяет!
Сантиметры их отделяют друг от друга… Тонкие вкладыши….
Спать, спать…
Сорок восемь… Сорок девять… Пятьдесят… Пятьдесят? Что — пятьдесят?
Пятьдесят километров от лагеря до базы отряда Корешкова, как сказал Олег Григорьевич, черт бы его побрал…
«Сможешь по тайге за два для пройти пятьдесят километров?» Смогу, Олег Григорьевич! Смогу, если не вымокнет один из двух спальников, если не придется спать в одном мешке с девушкой, которая вам нравится, которой вы, кажется, тоже по душе пришлись, но которую вы боитесь тронуть пальцем, именно потому что она вам нравится и вы хотите остаться перед ней человеком, а не последней скотиной…
— Сто пятнадцать… Сто шестнадцать… Сто семнадцать…
Вера ровно и глубоко дышала ему в спину. Значит, уснула. Навалилась на него, видимо, во сне. Он почувствовал спиной ее упругие груди. Лежал, стиснув зубы, продолжал: сто девяносто восемь… Сто девяносто девять… Двести… Двести один… Двести два…
Дважды два — четыре…
Два да два — тоже четыре…
Это в арифметике — четыре…
А в жизни… «Профессор, сколько будет дважды два?» — «Дважды два? Дважды два, это, — посмотрев на логарифмическую линейку, — примерно, четыре…»