Чтение онлайн

— Еще школьников в такие дела впутывать, — недовольно сказал Альберт. — Тут и взрослые не разберутся.

— Ну, а что делать, если взрослые молчат, в кустиках отсиживаются, моя, мол, хата с краю…

— В каких кустиках? — поднялся Альберт. — Давай закурим, Виталий!

— В каких кустиках? — переспросил Матвей Сергеевич. — В обыкновенных. В зеленых. В прибрежных… Ну так вот. Зима уже, а Лена все в Березовку наведывается. И вот однажды в школе по коридору ходит, ждет звонка на перемену. А в коридоре выставка лучших фоторабот школьников. Кто, значит, за лето что успел сфотографировать, отобрали самые лучшие и на выставку. Рассматривает Лена снимки и видит на одном из них знакомые лица! Да! Все те парни сидят на природе. И подпись, не то «Отдых», не то «Привал». И еще ниже: «Снимок ученика седьмого класса Васи Дьяконова». Нашла Лена этого Васю. «Где снимал?» А тот уже знал, чем Лена в селе интересуется, не хотел ввязываться. «Не помню. Лето большое». — «Кто эти люди?» — «Не знаю…» По Лена вцепилась за ниточку и выпускать ее не хотела. Пошла к Васе домой, матери его все рассказала, потом — отцу. Вместе на Васю насели, отпирался он, отнекивался, но в конце концов сказал, где снимал, и отдал пленку.

— А почему сразу не отдал и не рассказал? — спросил Виталий. — Что его, наказали бы за это, что ли?

— Не хотел он руководителя кружка подвести. Тот, оказывается, дал им такое задание: вы, мол, ребятки, фотографируйте все случаи неприличного поведения городских в нашем селе, мы витрину устроим на станции, пусть другие смотрят, как они себя ведут. Дело-то, конечно, хорошее, но не мальчишкам же такое поручать…

— Не понимаю, — сказал Карнаухов. — А что же неприличного в том снимке? Попал снимок на выставку, значит, там не пьянка-гулянка была.

— Конечно, Иван Петрович. Снимок вполне приличный. Сидят уставшие люди, отдыхают. Это — на выставке. А на пленке были и другие снимки. Отпечатала Лена на своем увеличителе, посмотрела и ахнула… Когда этот Вася успел их нащелкать — не понимаю. Я же видел, что они прошли по берегу и скрылись в зарослях. Четыре кадра еще на пленке оказалось. И на них все по порядочку запечатлено… Ну, а дальше дело техники, как говорят. Лена всех растормошила, всех на ноги подняла. Новое следствие, суд. Так и год пролетел.

— А других нашли? — спросил Альберт. — Вы же говорили, что их больше было на снимке, что кто-то на гитаре играл.

— Да, был и с гитарой, — Горобцов внимательно посмотрел на Альберта. — Парни на суде признались, что был с ними еще один, но они только имя его запомнили… Виталий, бросьте, пожалуйста, спички…

— Имя запомнили? Ну и что? — спросил вновь Альберт.

— Да… Встретились с парнем на вокзале, до очередной электрички было много времени, пошли побродить по берегу. Кто он, откуда, тем более фамилию его — они не знали. Олегом назвался. Жаль, что не нашли его…

— Ну, а чем бы он вам помог? — хрипло спросил Альберт. — И судить его не за что. Он вас не избивал.

— Мне в глаза его нужно было посмотреть, вот так, как я в ваши сейчас смотрю.

— Ну — и? — Альберт упорно смотрел на Горобцова, не отводя взгляда.

— И сказать ему, что он трус и подлец. Подлец потому, что сидел в кустах, все видел и не вмешался. А трус потому, что не пришел в суд свидетелем. Вот так, ребята, — закончил Горобцов, — А к Васе Дьяконову я потом съездил. Телеобъектив ему подарил, может, еще кого выручит в беде…

Дождь кончился ночью. С утра установилась ясная сухая погода и началась работа — новая для Матвея Сергеевича, привычная и знакомая для всех остальных.

Сразу после завтрака трое, ведя за собой резиновую лодку, брели вверх по реке туда, где выходили на поверхность мощные пласты древнейших пород. Очень это интересное и увлекательное занятие — искать в слежавшихся древних породах остатки давно отмерших организмов. Рукоятки молотков не выдерживали порой — настолько прочны были камни. Разобьешь камень, а в нем ничего нет, пусто. Бьешь второй, третий, десятый и вдруг нападаешь на скопление моллюсков. Их так много, что Матвей Сергеевич терялся: неужели все брать? Подходил Карнаухов, объяснял, что нужны лишь целые скульптурки, с неповрежденной головкой, по которой и можно определить данный вид, а, значит, и установить впоследствии возраст породы, в которой они находились.

Обедали, чтоб не терять время, здесь же: чай, сахар, галеты, топленое масло. Можно было брать с собой холодную жареную рыбу, но Карнаухов и Альберт отказались: рыбу ели в лагере, хоть здесь-то можно без нее…

Хариуса и ленка в реке — как в бочке, а времени для рыбалки не было. Виталий приспособился удить «без отрыва от производства». Возвращались в лагерь на лодке. Кто-то один правил, удерживая лодку на струе, а Виталий, сидя на корме, забрасывал обманку. Хариусы хватали ее на лету. Потом и Карнаухов перешел на этот способ.

Альберт к рыбе никакого отношения не имел. Ежедневно он брал с собой ружье, но пока не принес в лагерь ни одной утки.

Однажды утром, еще в лагере, увидели в ста метрах от палатки, у самой воды, лося. Альберт кинулся в палатку, выскочил с ружьем, но Виталий положил свою большую ладонь на стволы:

— Ты что? Смотри, красавец какой!

Лось повернул голову на голос, внимательно посмотрел, качнул «рогами и медленно побрел на противоположный берег.

— Ружье-то зачем вынес? — спросил Виталий.

— Сам не знаю, — растерялся Альберт. — Инстинкт охотничий сработал.

— Эх ты! — покачал головой Виталий. — Разряди стволы! — А когда Виталий вытащил патроны, положил их на ладонь: — Смотри, охотник. Этими ты хотел стрелять? А жаканы где? Ты, наверное, каждый день их забываешь? А вдруг на медведя напорешься? Медведь — не утка, не улетит от тебя…

Выходы карбона вниз по реке отработали за две недели. Карнаухов был доволен; фауны оказалось много и самой разнообразной: брахиоподы, ругозы, кораллы, мшанки. Хватит дел на всю долгую зиму. Доволен он был и атмосферой в отряде. Виталий, правда, иногда «показывал зубки», это в его стиле, он считал себя заместителем начальника и командовал даже чаще, чем Карнаухов. Горобцов был безотказен, все исполнял старательно, с душой. На работу всегда ходили втроем. Кто-то — Горобцов или Виталий — оставался дежурить в лагере. Когда оставался Виталий, Иван Петрович отдыхал от его болтовни: тот открывал рот, едва проснувшись, а умолкал уже в спальном мешке, да и то по настоятельной просьбе других.

Горобцов же работал молча, не задавал лишних вопросов, делал все, что просил сделать Карнаухов. Правда, в перерывах и он любил поговорить, но его разговоры не раздражали Карнаухова, не утомляли.

Зато Альберт вдруг стал неразговорчивым, тихим. Почти не брал в руки гитару, не вспоминал про Индигирку, не указывал Виталию, что надо делать и как. Однажды спросил:

— А вертолет может задержаться?

— Вполне, — ответил Карнаухов. — Каждый сезон задерживается.

— Плохие дела, — вздохнул Альберт. — Двадцатого августа в моем институте окончательно решается вопрос о квартире. А без меня как решат?