Двадцатые годы
Шрифт:
— Не узнаешь?
Батюшки, да это Шифрин, с которым ездили в политотдел. Почему-то в памяти он запечатлелся крупным и плотным, а он такой же, как и Слава. Тонкие губы, пронзительные серые глаза…
— Ты где теперь?
— Теперь я редактор, каждую неделю печатаем молодежную страничку в «Орловской правде».
Андреев удивился:
— Вы разве встречались?
— Прошлой осенью, вместе ехали в политотдел Тринадцатой армии.
— Довез ты тогда свою литературу? — интересуется Шифрин.
— А почему не довезти?
— Отличные книжки дали в политотделе, — говорит Шифрин. — Больше всего мне понравился «Овод». Я даже оставил эту книжку у себя. Даю, конечно, другим…
— А мне «Овод» что-то не очень…
— Как ты можешь так говорить! — возмущается Шифрин. — Образец принципиальности!
— Есть получше образцы.
— Это кто же?
— Базаров.
— Кто, кто?
— Базаров.
— Кто это?
— "Отцы и дети" читал?
— Тургенев? — Шифрин пренебрежительно машет рукой. — Вчерашний день!
Славушке не хотелось с ним спорить.
— Заходи в редакцию, — великодушно пригласил Шифрин Ознобишина. — Может, напишешь что…
После обеда первым выступил Андреев. Его, оказывается, знали. Он докладывал о положении в уезде. Без лишних слов, без хвастовства…
Вечером местные ребята разошлись по домам, приезжие устраивались на ночевку в губкомоле.
Малоархангельцам достался один из столов в канцелярии, Андреев предложил спать под столом: «Спокойнее, не свалимся».
Лежа под столом, Андреев принялся рассказывать о своих поездках по уезду, особо говорил о Колпне, о Дроскове, в этих селах, говорил Андреев, классовая борьба скоро достигнет большого накала.
— А в общем давай спать, — закончил он, — двигайся поближе, под шинель…
Но сон не шел к Славе.
— Ты читал «Овода»?
— Угу, — ответил Андреев, засыпая.
— Понравился?
— Ничего…
— А кто принципиальнее, — спросил Славушка, — Овод или Базаров?
— Сравнил бога с яичницей, — пробормотал Андреев. — Слезливые сантименты и целое мировоззрение…
— А вот некоторые считают Тургенева вчерашним днем…
Андреев неожиданно сел.
— И правильно считают, — сказал он. — Сейчас не до литературы, сейчас надо добить Врангеля, а к Тургеневу вернемся лет через двадцать.
— Что ж, отказаться от книг?
— Не отказаться, а выбирать что читать. — Андреев вытащил из кармана записную книжку. — Вот я сейчас тебе прочту. Я говорил тебе о Колпне? «Мы стояли, стоим и будем стоять в гражданской войне с кулаками». Запомни. «Прекрасная вещь революционное насилие и диктатура, если они применяются когда следует и против кого следует». Будь таким же принципиальным, как Базаров, читай не романы, а политическую литературу…
Утро началось бестолково, и на столах, и под столами спалось плохо, умывались во дворе, завтракали опять селедкой и хлебом. Чай, правильнее — горячую воду, принесли в ведрах, но зачем-то перелили в бачок для питьевой воды. Каплуновский стоял у бачка и отпускал приезжим по кружке кипятка и по пять паточных карамелек. После завтрака Каплуновский на всех кричал, требовал, чтобы расписались в ведомостях, отдельно за хлеб, за селедку и за конфеты, кричал до тех пор, пока не появился Шульман, и Каплуновский тут же испарился.
Зато члены губкома, все они были жителями Орла, выспались и, чистенькие, приглаженные, довольные собой, покровительственно посматривали на растрепанных, всклокоченных провинциалов.
Мирное течение пленума нарушилось с самого утра.
Вбежал Кобяшов, бледный, взволнованный.
— Товарищи! Я только что из губкомпарта! Получена телеграмма — Крымскому фронту требуется пополнение коммунистами. В том числе коммунистами-комсомольцами. Губкомолу надо выделить десять человек. Решено не объявлять мобилизации, предложить товарищам записываться добровольно. Поэтому я обращаюсь, кто хочет…
— А когда ехать? — спросил кто-то из угла.
— Сегодня, — сказал Кобяшов. — Вечером пойдет специальный вагон с орловскими коммунистами.
Слава ожидал, что сейчас же все начнут оспаривать друг перед другом честь поехать на фронт. Но вместо этого наступило тягостное молчание. Слава переводил взгляд с одного оратора на другого. Вчера выступали горячо, а сейчас… Он не хотел плохо думать о всех, кто-то испугался, и это настроение передалось всем…
— Запишите меня, — нарушил молчание Андреев, — я еду.
— И я, — тут же сказал Слава, — и я!
— А кто останется вместо тебя в Малоархангельске? — спросил Кобяшов.
— А хоть бы он, — сказал Андреев, указывая на Славу. — Ознобишин.
— Но я тоже еду, — возразил Слава.
— Нет, ты не можешь, мы не имеем права отправить тебя, — сказал Кобяшов. — Тебе нет шестнадцати.
Слава пытался возражать:
— Какое это имеет значение?
— Потому что война — это не игрушки, — сердито, даже зло, прикрикнул Андреев. — Не спорь, пожалуйста.
— Так кто ж еще? — спросил Шульман.
Поднял руку делегат из Болхова, потом из Дмитрова, записались два паренька из Железнодорожного района.
— А почему бы не записаться самому товарищу Кобяшову? — неожиданно спросил кто-то из железнодорожников.
— Я хотел, но не разрешает губкомпарт, — без запинки отозвался Кобяшов. — Можете справиться!
— Зачем, мы верим…
Записались еще трое, все работники уездных комитетов, из самого Орла не записался никто, городские комсомольцы сидели бледные.
Шульман понимал, что из города тоже должен кто-то поехать, он тревожно вглядывался в местных активистов, наконец решился принести одного из них в жертву.
— Вот, например, ты, Мазин, ты ведь занимался в райкоме военспортом, сам спортсмен…
У Мазина такой вид, точно его сейчас стошнит.
— Я не могу, у меня аппендицит, — отвечал он. — Всего только три месяца, как меня хотели оперировать…
— Товарищи, еще два человека! — воззвал Кобяшов.
— Вернемся и не позже как через день направим двух товарищей, — сказал Хватов, секретарь ливенского укома.