Двадцатые годы
Шрифт:
Естественно, что Быстров был хорошо осведомлен, что и где происходит в волости…
Получив от мальчика планшет, Быстров уже через полчаса рассматривал его содержимое. Добыча была не столь значительна: во всяком случае, не стоила ничьей жизни, обычная оперативная трехверстка.
Самое разумное было бы переслать бумаги в штаб Тринадцатой армии, отступающей под натиском деникинцев, могло случиться, что карта пригодится…
Но на какое-то время забота о спасении Славушки и его матери отодвинула на задний план остальные дела.
Положение вещей ясно. Полк выступал, это стало очевидным с вечера. Однако до того, как покинуть Успенское, решено казнить Веру Васильевну Ознобишину. Ее заперли в амбаре. На площади поставили виселицу. Быстров не сомневался, узнай об этом Славушка, он явится к белым. Поэтому Введенскому было запрещено говорить о чем-либо мальчику. Но нельзя допустить и гибели Веры Васильевны.
Быстров приказал быть наготове и, когда осужденную поведут на казнь, попытаться ее отбить.
Но тут вмешался заведующий земельным отделом Данилочкин, рассудительный хозяйственный мужичок.
— А если снять часового, открыть амбар да увезти поперек седла?
— Там такие замки!
— А ключи на что?
— Ключи у белых.
— Никогда не поверю, чтобы у Астахова не было вторых ключей.
Так и порешили. Быстров идет в дом, Астахова берет на себя. Остальным собраться за церковью. Зайцеву с лошадью ждать за астаховским овином.
Небо стало сереть, вот-вот брызнет рассвет, когда Степан Кузьмич пробрался в кухню к Астаховым.
— Здравствуй, тетка, — позвал он Надежду.
Та не раз видела Быстрова, обомлела, даже присела на скамейку со страху.
— Позови хозяина, — приказал Быстров. — Да тихо, чтоб никто ничего.
Сила Быстрова заключалась и в том, что он умел верить людям.
Надежда была из тех простых русских баб, у которых отчаянные мужики всегда вызывали восхищение.
Она прошла в кладовую, где ночевал Павел Федорович. Он не спал, все прислушивался к тому, что происходит в штабе.
— Дело есть, зайдите…
Надежда зря не позовет. Павел Федорович пошел за ней на кухню и обомлел не меньше своей кухарки.
— Здравствуйте, — сказал Быстров. — Времени у меня мало. Понимаете?
— Понимаю, — подтвердил Павел Федорович.
— Перестреляю кого смогу, но начну с вас. Быстренько, вторые ключи от амбара.
— Нет их у меня… — Павел Федорович помотал головой. — Все ключи позабрали.
Быстров усмехнулся.
— Так я вам и поверю. Хотите быть целым, несите ключи, я вас не выдам.
Павел Федорович колебался лишь несколько секунд.
Быстров поиграл маузером.
— Предупреждаю еще раз: войдет кто вместо вас, стреляю, а пристрелят меня, не позднее сегодняшнего вечера Еремеев отправит вас вслед за мной.
— Об этом можно не говорить, — пробормотал Павел Федорович, аккуратно прикрывая за собой дверь.
Надежда тоже смотрела на дверь во все глаза, забыв о своей печке.
Но вот дверь приоткрылась, и… показался все тот же Павел Федорович.
— Вот… — Он положил на стол два ключа. — От обоих замков. Все?
— Все, — подтвердил Быстров. — Мне только одно удивительно, почему вы сами не выпустили жену своего брата?
— А я в чужие дела не мешаюсь, — возразил Павел Федорович. — Жена не моя, а хозяйство мое, я рисковать не намерен.
Быстров насмешливо взглянул на Астахова:
— Хозяйство у вас тоже не навечно…
— Смотрите, — напомнил Павел Федорович. — Я вас не видел и ничего не давал.
— Не волнуйтесь, — успокоил его Быстров. — Я их вам скоро верну.
Не успел дойти до сторожки, как возле исполкома послышался шум, белые выступали из Успенского.
Постучался к Григорию.
— Что происходит?
— Выступают.
— А это?
Быстров указал в сторону виселицы.
— Останется ихний ротмистр с солдатами, сделают свое дело…
Быстров заторопился к церкви.
Весь отряд в сборе.
— Выступают. Как пройдут примерно Кукуевку, Семин и Еремеев поднимут стрельбу. Где-нибудь за почтой. Отвлекающий маневр. А ежели белым вздумается меня преследовать, прикройте…
Не спеша зашагал через дорогу. И все же вздрогнул от неожиданности, едва раздались выстрелы. Подошел к амбару, отомкнул один замок, отомкнул другой, откинул болты, позвал:
— Товарищ Ознобишина!
Она появилась из глубины.
— Выходите.
— Нет.
— Что нет?
— А Слава?
— Слава в порядке.
— Не обманываете?
— Да выходите же!
Вставил болты, поправил засовы, замкнул замки.
— Пошли.
— Куда?
Он поволок ее за руку, на огороде к ним подбежал Зайцев, держа в поводу Маруську.
Быстров вскочил в седло, подхватил Веру Васильевну, натянул узду, чуть гикнул и галопом вынесся на дорогу.
28
Кияшко сидит за столом. Напротив киот, когда-то и он молился… Вошла Надежда, внесла крынку, чашку, поставила на стол. Молоко загустело, вечернего удоя. Кияшко слил в чашку отстоявшиеся сливки, выпил. Молоко холодное, вкусное. Выпил все молоко, ладонью смахнул с гимнастерки упавшие капли. Пора приниматься за дело!
— Гарбуза!
Тот тут как тут.
— Готово?
— Так точно.
— Двух солдат ко мне, остальным построиться.
Но что это?…
Выстрелы!
— Гарбуза! Выяснить!
Но выяснять ничего не надо. Бежит один солдат, второй…
— Стреляют! За почтой!
— Гарбуза! Кони оседланы. Боя не принимать. Я сейчас.
Конечно, лучше поскорее покинуть село, но приговор должен быть приведен в исполнение!
Кияшко открывает один замок. Другой. Выдергивает болты. Отталкивает дверь.