Два талисмана
Шрифт:
Нет, отказываться Ульден не станет. Хотя очень даже понимает собратьев по ремеслу, поспешивших избавиться от обузы.
Стражникам полагается бесплатное лечение (конечно, если они пострадали на службе городу). Врачу за это причитается от казны небольшое ежемесячное вознаграждение, а возни с бедолагами-«крабами» предостаточно.
Но… ведь кто-то должен их лечить, верно?
— Так, кто у нас тут еще? — Ульден уткнулся в строки, выведенные старательной, хотя и неумелой рукой Ворчуньи.
Вдова торговца птицей… замучила она городских лекарей своими вымышленными болезнями! Хотя и щедро платит. Лабран Ночная Секира, меняла из Нового порта… вот к этому зайти сегодня же… А это что? Имя, которое Ульден никак не ожидал здесь увидеть!
— Ворчунья, разве почтенный Верши-дэр еще не отбыл в Тайверан? Он же в пути уже должен быть…
— Задержаться изволил, подагра прихватила, — исчерпывающе доложила Ворчунья.
— Ну, я же ему говорил!.. — вознегодовал лекарь. — Я же ему сто раз говорил!.. Ему о здоровье думать надо, а он за собой искусника-повара таскает да рассуждает про золотые бабочки дней: их, видите ли, надо ловить все до единой, чтобы жизнь скучной не была. Вот теперь и поскучает в постели!
— А вот и нет, господин мой! Сказывают, возлежит он на диване, а вокруг шум да веселье. Каждый день в Наррабанских Хоромах толпа молодых людей, да все из лучших семей — как раз тебе компания, тебя ведь тоже не под забором нашли! А еще актеры с актерками у него бывают, и музыканты всякие, и пиры богатые…
— Вот я ему покажу пиры! Сколько раз я говорил: при подагре надо соблюдать осмотрительность в еде! Подагра — болезнь от излишеств и роскошеств… — Тут лекарь спохватился. — Больно много знаешь, старая! Опять по всему городу сплетни собирала?
Вольноотпущенница бестрепетно выдержала взгляд господина. (Вот еще, будет она бояться мальчишки, которого когда-то сама нянчила!).
— А что там собирать-то? Весь Аршмир говорит о том, как весело болеет наррабанский вельможа!
Ульден опустил глаза на бумагу, еще раз перечитал ряд имен. Вдруг посерьезнел, о чем-то ненадолго задумался. А затем хлопнул ладонью по столу:
— Горячую воду и чистую одежду, быстро! Сейчас ополоснусь — и уйду допоздна. Может, и до утра буду в Наррабанских Хоромах. — И добавил негромко, для себя: — Только сначала надо зайти… — И забарабанил пальцами по списку больных.
— Как — до утра?! — возопила из-за двери кухарка-наррабанка. — А поесть толком?
Обиженно тявкнула рыжая Пилюля — словно тоже почувствовала, что долгожданный хозяин вновь уходит.
— Молчи, дуреха! — цыкнула домоправительница на кухарку. — Нужна ему твоя стряпня! Его у наррабанского вельможи повкуснее угостят. Пусть молодой господин повеселится, пусть! В его возрасте надо с другими знатными юношами гулять-развлекаться, а не всякую вонючую гадость из склянки в склянку переливать!
Глава 4
Цирк — это яркое, праздничное воспоминание детства: заехавший в замок бродячий фургон, расписанный радужными полосами и влекомый веселыми лошадками, головы которых украшены алыми султанами из перьев.
Цирк — это сказочной красоты девочка-наррабанка, чуть постарше тебя, в малиновых шароварах и золотой кофточке, которая бесстрашно идет по канату, протянутому от крыши амбара к крыше конюшни, бьет в бубен и приплясывает.
Цирк — это две неимоверно умные собаки, одна в розовом платьице, другая в черном плаще, танцующие на задних лапках уморительные танцы.
Цирк — это акробат в желто-зеленом трико, завязывающий свое тело в немыслимые узлы… ах, тебе бы научиться так, вот бы иззавидовались деревенские мальчишки, лучше тебя умеющие нырять!
Цирк — это «человек-пес» с пришитым к штанам хвостом, в шапочке с длинными меховыми ушами — как славно он лает, как ловко вертит хвостом, как смешно обнюхивает зрителей!
На циркачей надо смотреть в детстве — тогда в памяти останется вспышка радости, и смеха, и восторженной зависти. И уверенность в том, что, когда подрастешь, непременно сбежишь с бродячим фургоном. Будешь так же ловко жонглировать ножами, как вон тот верткий парень в красных сапогах, женишься на красавице-наррабанке, что умеет плясать на канате, и никогда-никогда, никому-никому не признаешься, что ты — Сын Клана…
Вот таким и надо оставить это великолепное воспоминание. Не следует глядеть на бродячий цирк взрослыми глазами.
Потому что взрослыми глазами ты увидишь обшарпанный, расхлябанный фургон. И пусть он расписан сказочными огненными птицами — увы, под снегом и дождями этот птичник изрядно полинял. А на крыле одной из алых красавиц нацарапано непристойное ругательство — памятка от разочарованного зрителя.
Не надо, Ларш, не вспоминай цирк твоего детства, не сравнивай его с убогим балаганом, что остановился возле пустующих конюшен. Иначе завертится в голове вопрос: а не тот ли это самый цирк? Подумаешь, фургон иначе раскрашен! Да за столько лет его не раз перекрасили!
Вот эта худая, смуглая, похожая на галку женщина с нездоровым блеском глаз, которая держит на руках малыша, — не она ли красавица-наррабанка, принцесса твоих юных грез? Вот этот лысоватый коротыш, что угодливо вертится вокруг тебя, — не это ли остроумный, ловкий и веселый «человек-пес»?
Кто знает?..
Но даже если это не они — все равно: такую грусть наводит выставленный напоказ неуютный кочевой быт, эти тряпки, развешанные для просушки на протянутой от фургона к фургону веревке, эти тощие псы, обнюхивающие твои сапоги (какие трюки будут выделывать собачки во время представления?), эти запахи жареной рыбы, пота и грима…
Хочется уйти, но уйти нельзя: ты тут не из любопытства, а по делу.
— Я уже расспросил горожан по соседству. — Стражник старался держаться солидно и важно, но с непривычки у него это не очень получалось. — Никто на вас не жалуется. Ничей покой вы пока не нарушили.
Ларш не стал уточнять, что, спеша взглянуть на цирк, он расспросил только метельщика, подметавшего Галечную площадь. Да и какие «горожане по соседству», если два ближайших к старым конюшням дома — нежилые, заколоченные. А с другой стороны — вообще обрыв к морю.