Чтение онлайн

– Я счастлива, господин! Я люблю и любима.

Обрамленные длинными ресницами веки мага дрогнули и опустились, скрывая его взгляд. Голос его был глух, когда он отвечал:

– Бедное дитя! Ты веришь тому, чего желаешь сама. Но разочаруйся: ты производишь на Рамери такое же действие, как кубок возбуждающего вина. Он слишком артист, чтобы не упиваться твоей красотой, но сердце его молчит, так как он любит другую.

– Он любил Нуиту, но ведь она умерла.

– Нуита живет. По непреложному закону, управляющему душами, дух ее теперь в теле Валерии. Они инстинктивно узнали друг друга – и любовь их воскресла вновь.

Эриксо побледнела. Так Валерия – Нуита. Как она не узнала ее раньше; и к тому же обе так похожи друг на друга. Несколько мелких случаев, на которые она раньше не обращала внимания, озарились для нее теперь новым светом.

Аменхотеп наблюдал за ее лицом, на котором отражались взволновавшие ее чувства.

– Мне пора, однако, вернуться к гостям, – сказал он, вставая. – Вот тебе мое последнее слово: если твои надежды оправдаются – я обеспечу тебя приданым; если же, напротив, мои предположения окажутся справедливыми, и настанет час, когда ты придешь сюда с разбитым сердцем, то знай, что здесь ты будешь принята, как дорогая дочь, и найдешь во мне отца и друга.

Аменхотеп вышел, а Эриксо неподвижно сидела несколько минут; затем, машинально, тихо направилась в залы, наполненные гостями. Но теперь ни царившие повсюду шум и веселье, ни поклонение толпы , тотчас ее окружившей, более не трогали Эриксо, она оставалась ко всему холодна и равнодушна. Аменхотеп ранил ее в сердце, да еще отравленным оружием; она страдала. Особенно больно было ей видеть, что Рамери разговаривает с Валерией. Оба они были веселы, улыбались. Маг сказал правду. Взор скульптора с нескрываемым восхищением покоился на высокой, стройной фигуре патрицианки. А ее, Эриксо, он совсем забыл, несмотря на всю красоту ее, превосходящую красоту Валерии, и на любовь, которую она к нему питала. Это горькое убеждение уничтожило в ее глазах всякий интерес, который имел до того волшебный праздник Асгарты.

Первые дни после праздника у Аменхотепа прошли очень тяжело для всех обитателей дома легата, начиная с самого хозяина. Чувственный и избалованный женщинами, Галл уже давно был влюблен в Эриксо и страстно жаждал обладать ею.

Необыкновенная красота ее, полным блеском заблиставшая на празднике, возбуждала его страсть и навевала ему мысли, одна другой опаснее.

А Эриксо, вся ушедшая в свою любовь и ревность, не замечала ни его страстных взглядов, ни стараний остаться наедине с ней. Подозрительная и капризная, она следила за Рамери и зорко сторожила его, пуская в ход все свое кокетство, чтобы могучей властью красоты своей покорить его и отбить у соперницы.

И нельзя сказать, чтобы усилия Эриксо были совершенно бесплодны. У Рамери была пылкая натура, в его жилах недаром текла горячая африканская кровь. Если его сердце и принадлежало Валерии, зато охватившая его пожаром страсть влекла к Эриксо, которая и сама открыто выказывала ему свою любовь, тогда как Валерия всегда замыкалась в горделивую сдержанность, исключавшую всякую надежду на успех.

Эта вечная смена противоречивых влечений вконец истомила ее.

Две женщины оспаривали его сердце: одна – необузданная, страстная и жгучая, как ветер пустыни; другая – спокойная, нежная и благотворная, как живительный источник, воды которого создают оазис среди бесплодных песков.

Но более всех страдала Валерия.

Сознание, что она не любит мужа, что сердце ее стремится к скульптору, наполняло душу молодой женщины стыдом, ужасом и презрением к самой себе. Честная, добродетельная и чистая до глубины души, она упрекала себя за это преступное чувство как упрекала бы за совершенный адюльтер. Всеми силами старалась она побороть любовь к Рамери и изгнать ее из своего сердца. Молодая женщина избегала скульптора и относилась к нему с высокомерной холодностью, что должно было оттолкнуть молодого человека от нее. Вся поглощенная этой внутренней борьбой, которую всячески старалась скрыть от мужа, Валерия не обращала никакого внимания на то, что происходило вокруг нее, и не замечала ни почти открытой страсти Галла к Эриксо, ни кокетничанья последней с Рамери.

Однажды вечером Галла не было дома. Валерия рано удалилась в свои комнаты, ища уединения, но любовь и угрызения совести не оставляли ее. Горькие думы, вызванные этими чувствами, лишали молодую женщину сна и покоя. Она с тоской спрашивала себя, что выйдет из всего этого хаоса. От Рамери ее отделяла целая пропасть, а жизнь с Галлом казалась ей пустой и полной отчаяния и отвращения.

Не будучи в состоянии лежать, вследствие сильного нервного возбуждения, Валерия встала, оделась, никого не беспокоя, и вышла из комнаты. Сначала она ходила по террасе, а потом углубилась под аркады длинной и широкой галереи, тянувшейся вдоль стороны дома, выходившей в сад.

Она прошла по галерее гораздо дальше обыкновенного. Вдруг звук лиры привлек ее внимание. Валерия вздрогнула, остановилась и покраснела, заметив, что очутилась в нескольких шагах от окна комнаты Рамери. Первым движением молодой женщины было вернуться, но в эту минуту раздалось пение, под аккомпанемент лиры. Это Рамери пел вполголоса старую египетскую арию, полную меланхолии. Охваченная каким–то непередаваемым чувством, Валерия опустилась на скамейку. Эта странно знакомая ей мелодия положительно очаровывала ее.

Послышались легкие шаги и скрип песка в аллее. Патрицианка с удивлением увидела, как Эриксо остановилась у окна скульптора и с восхищением слушала пение.

При слабом свете луны Валерия могла разглядеть, что на молодой девушке была надета легкая белая туника, по которой, подобно волнующемуся плащу, ниже колен рассыпались ее рыжие волосы.

Минуту спустя Эриксо схватила камешек и бросила его в комнату. Пение тотчас же смолкло, и в проеме окна появилась голова скульптора.

– Эриксо! Сумасшедшая! Что ты делаешь здесь? Ну что, если кто–нибудь увидит тебя? – полусмеясь, полусердясь спросил молодой человек.

– Я хочу поговорить с тобой без свидетелей. Днем я этого никак не могу сделать, так как всегда кто–нибудь да помешает. Особенно же мне надоедает Галл, следя за мной как тень.

Рамери ловко вскочил на подоконник и выпрыгнул в сад.

– Что же такое ты хочешь сказать мне? – спросил он, обнимая тонкую талию девушки и целуя ее в бархатистую щеку.

Эриксо легко высвободилась из его объятий и, снова остановившись перед ним, с раздражением вскричала:

– Дело не в поцелуях! Я хочу, чтобы ты категорически сказал мне, любишь ли ты меня? Я предпочитаю лучше умереть, чем переносить дальше эту смесь любви и равнодушия.