Чтение онлайн

Валерия тоже была молчалива. Она глаз не могла отвести от Рамери, погруженного в свои горькие думы: в нем узнала она того полусфинкса, получеловека, который являлся ей в день прибытия к ним колоссов, и к которому она почувствовала странное влечение.

Теперь, когда видение обратилось в действительность, молодая женщина чувствовала глубокую симпатию и участие к несчастному Рамери, который казался ей почему–то удивительно знакомым. Она дала себе слово приложить все усилия, чтобы облегчить ему тяжелое положение.

После ужина Рамери обратился к Пентауру и попросил его рассказать ему все события, происшедшие со времени его усыпления. Жрец охотно согласился, и, усевшись под аркадой перистиля, оба египтянина в несколько часов пережили все превратности истории их отечества со времени последних дней славы Амасиса до окончательного покорения страны римским орлом. Когда жрец закончил Рамери встал и поблагодарил его. Рамери как–то вдруг осунулся, словно постарел; необходимость покоя так ясно читалась на его утомленном лице что Галл поспешил проводить его в назначенную ему комнату. Поручив его двум рабам, отданным в полное его распоряжение, легат пожелал ему покойной ночи и удалился.

Несмотря на нравственное и физическое утомление, Рамери не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок и прислушивался к шумному дыханию раба, спавшего у дверей. Он пытался ни о чем не думать, но все было тщетно: как вышедший из берегов поток, мысли захватили и мучили его. С глухим стоном вскочил он с кровати и стал ходить по комнате, но через минуту бессильно опустился на стул и закрыл лицо руками. Сошел ли уже, или же только сходит он с ума?

Вчера еще присутствовал он на свадьбе Нуиты, и каждая подробность торжества так еще жива в его памяти: улыбка ли, мелькнувшая на ее устах, когда он сделал условленный знак, или разговор их последней встречи ночью. Казалось, самый поцелуй, которым они обменялись, горел еще на его губах. А сегодня он видел уже ее мумию, которой насчитывают сотни лет.

Куда бы не обращалась его мысль, всюду наталкивалась она на ту же ужасную и непроницаемую тайну, и никак не удавалось ему заполнить той бездны, которая отделяла его от этого прошлого, которое, однако, было для него «вчера». – Нет! Это невозможно! Не более трех дней тому назад видел он фараона с сыном Псамметихом и со всей семьей, когда они торжественно отправлялись в храм Пта для жертвоприношения богу, – а сегодня он проснулся в городе, которого тогда даже и не существовало. С вечера до утра исчез целый мир, поглотив фараонов с их царством и превратив в развалины Мемфис.

Рамери глухо застонал. Безумное отчаяние охватило его и сердце сжалось чувством полного одиночества среди этого нового для него мира, с которым уже ничто его не связывало.

Умер его брат Гор, живший в Гелиополе, которого тоже может быть, уже больше не существует; умерла и его молодая жена Нита, и добрая мать его, жившая с ними; родные, друзья, товарищи – все, стало прахом. Ничья рука не протянется к нему не приласкает? Ничье любящее сердце не будет молиться за него! Приютившие его люди, бесспорно, добрые люди, но… они для него чужие!

Молиться! Да, если бы он мог еще молиться! Рамери был набожен, как и все египтяне, но страшное крушение его внутреннего и внешнего мира пошатнуло и его веру. Разве не говорил ему с горечью Пентаур, что Осирис развенчан и заменен Юпитером; и что в последнее время явился новый Бог – Бог распятый – грозивший победить всех остальных богов, так как на Его алтаре течет кровь человеческих жертв – жертв добровольных, радостно умирающих во славу Его.

Голова Рамери горела; в висках стучало. Он чувствовал, что задыхается в этой просторной, роскошной палате. Вдруг взгляд его нечаянно упал на стоявший недалеко стол, на котором лежали драгоценности, снятые им перед ванной. Вот лежит ожерелье, украшенное амулетами, среди которых есть статуэтка Осириса, вырезанная из куска лазурита. Эту драгоценную статуэтку подарила ему Нуита; он никогда не расставался с ней и сколько раз молился, держа ее в руках… вот в чем его спасение.

С криком радости он бросился к столу, отцепил статуэтку и прижал ее к губам. Затем, упав на колени, сжал ее в воздетых к небу руках. Свет лампы озарял фигурку, окружая ее словно ореолом.

– Осирис, отец всего сущего, всемогущий владыка мира подземного; Ра – бог–солнце, лучами своими согревающий человечество! Зачем покинул ты народ свой? – благоговейно бормотал он. – Ты жестоко наказал меня за то, что я легкомысленно играл силами природы. Прости меня! Сжалься надо мной, великий бог! Я верую в тебя, Осирис, и преклоняюсь перед твоим могуществом! Какой же другой бог может заменить тебя? Кто более тебя достоин жертв? Посрами заблуждающихся, не познавших тебя! О, вдохнови мою руку, дай мне воссоздать образ твой во всей неувядаемой славе и во всем безграничном его величии, дабы все признали и преклонились перед тобой!

Экстаз горел в глазах Рамери и страстное воззвание вознеслось из глубины его измученной души к божеству, которое он обожал всеми фибрами своего существа. Вдруг ему показалось, что статуэтка бога стала расти и что из нее блеснул свет, который оживлял его и наполнял гигантской силой. А образ бога все рос да рос, окруженный снопами лучей; на груди теперь пылало громадное пламя, изливая ослепительные потоки света в пространство. Божественные черты дышали величием, и жизнью веяло от него, и он без слов сказал смущенному сердцу смертного:

– Не отчаивайся, сын мой, дыхание мое! Я не умираю, никто не может устранить меня, я вечен! Венец времен на мне, и лишь время, на крыльях своих несущее поколения за поколениями, придает мне их черты. Тот, кто верит в меня, всегда узнает. Огонь любви, пылающий в сердце верующего, просветит его и откроет ему истинные черты мои, ибо я обитаю в сердце каждого, созданного мною, творения моего. Порывом молитвы ты всюду найдешь меня, вечно неизменного, в тени ли святилища, на троне ли Юпитера, или кресте – символе вечной жизни. Под всеми формами я един и проявляюсь всюду, где дыхание хоть одного из творений моих именует меня «Бог»!

Видение поблекло, лучи померкли, оставив по себе лишь одну блестящую точку; а затем исчезла и она. С таинственных высот, где витает истина и куда увлек его порыв экстаза, Рамери спустился на землю. Он с удивлением рассматривал теперь фигурку, которую держал в руке; какой ничтожной показалась она ему после величия, которое он созерцал. Зато в душе его царил радостный покой; теперь он уже не один, как перед тем: он нашел своего бога. Он обладает магической формулой, чтобы познавать его во всех видах. Как прежде, он может слагать к стопам его свое сердце и искусство.