Чтение онлайн

Бабка подала ему начищенные до блеска ботинки, заштопанные носки. Идем, идем, парикмахер ждет. Сонька схватила за руку — он вспомнил, как Федя говорил: «У Соньки рука тяжелая». Рука у Соньки была маленькая, но крепкая. Шаг быстрый. Арнольд захлебнулся запахом моря, ветром. Темнота улочки была приветливая; пошли в сторону огней. Сонька оставила его на Преображенской в хорошей парикмахерской — зеркала до потолка, латунные дверные ручки и фурнитура, надраенные, как на корабле, французские песенки из динамиков. Сказала, что уплачено. Ушла, по своему обыкновению грохнув дверью, вернулась с известием, что Борис взял обратный билет в Польшу, на послезавтра. А завтра прощальная прогулка и адью. И снова: бабах! Кто ее учил так закрывать дверь?

Из зеркала на Арнольда смотрела пара усталых обведенных темными кругами глаз — АА — и восемь золотых пуговиц со звездой, якорем, серпом и молотом каждая. Приехал один человек, уезжает — другой. Полтора года проходил сухим — и все кошке под хвост: сорвался. Он и не он. Чужое все это, поганенькое, подозрительное, но хочется ли ему уезжать? Не его это место, но есть ли где-нибудь его место? Ясь, Ясек. Ясю наверняка понравятся пуговицы. Собирался купить ему подарок, сувенир из поездки. А на какие шиши? Все пропито, до последнего.

На следующий день Сонька пришла еще двенадцати не было, такая… вся из себя. Пунцовый жакет, джинсы с вышивкой; и она побывала у парикмахера, в черных волосах красные и желтые пряди. Бабка за свое: подите, миленькие, на пляж, может, повстречаете Кору.

— Ясное дело, на пляж. Будет солнце.

Ветер гнал по небу сизые облака, но время от времени приоткрывалось окошечко с черноморским сапфиром, может, и будет солнце.

На пляж пошли напрямик, по мостику над бульварами. Посреди мостика Сонька Лафорж остановилась. Внизу, на север, на юг — вереницы автомобилей: одни тарахтят, как старые жестянки, другие, сверкающие и шустрые, несутся наперегонки под вопли клаксонов. Сонька порылась в красной лакированной сумке. Достала маленький латунный замочек и вручила Арнольду. На, закрой. Только сейчас он заметил, что на поддерживающих перила железных балясинах висят замки и замочки — десятки, сотни. Небось, целая тонна металла. На некоторых что-то написано. Закрой, это на счастье. Ветер трепал ее волосы, мелькали цветные пряди. Он посмотрел ей в глаза, взял замочек, закрыл. У Коры на той фотокарточке глаза, как у матери. Точь-в-точь. Соня сняла с шеи пеструю косынку и повязала на голову. А где твоя шапка? Он вынул из кармана «Georgetown University» и натянул на уши. Спустились по лестнице на пляж, навстречу нарастающему шуму осенних волн. Пляж заливало; пена, бурунчики; буро-зеленая вода подхватывала мусор. Крысы убегали в заросли. Идти надо было по растрескавшейся бетонной дорожке. Сонька неожиданно заговорила по-русски, стала рассказывать про Сараево, про смерть старшей дочки. Ветер уносил слова. Она сказала, что боится этнических чисток, что эта недавняя стрельба — провокация крымских татар, но не исключено, что будет хуже. Скоро Украина должна получить обратно морскую базу в Севастополе, заканчивается контракт. А России только и нужен предлог, чтобы заварить бучу из-за Одессы, Севастополя и Крыма. Возьмут да натравят братьев на братьев, русских на украинцев. Нет, сперва украинцев на русских, надо же на кого-то свалить вину. Может дойти до этнических чисток, а хуже ничего нет. Она видела своими глазами. Сербы, мусульмане, хорваты… Наслушалась плача, сама обрыдалась. Ничего нет хуже. Надо бежать, пока не началось, потому что конца не будет. Русский флот — ржавые корыта, но ведь это черноморская легенда, черноморская слава. А кровь — смазка, политике легче ехать. Упаси Бог, но такое может случиться — здесь, в этом спокойном городе.

Он помалкивал. Пьян был в дымину. Той ночью, когда стреляли, — и ничего не знает.

Вдруг увидел, что она сходит с дорожки, бредет по песку к воде. Будто решила по Черному морю удрать из спокойной Одессы.

— Сонька, ты куда? — крикнул ей вслед. Она обернулась, по лицу текут слезы, но смеется. Он подошел. Она раскрыла ладонь, показала маленький золотой ключик — от замочка. Бросила в море. Волна залила их выше колен; не такая холодная, как он думал. Сонька протянула руку.

— А теперь ты, на счастье!

Он взял второй ключик и бросил в воду. Они молча вернулись на дорожку, но молчание продолжалось недолго: за кустами турецкой сирени их ждали. Повеяло древесным дымом, запахом жарящегося мяса.

Там был стол для пинг-понга: бетонная плита на железных ногах. Половина разбитая, обвалилась, но на другой половине — угощение. Сок в бутылках, хлеб черный и белый, икра, помидоры, мясо. Навстречу вышел высокий молодой человек в непромокаемой белой куртке с капюшоном и темных очках. Смуглый, черные дреды, нос крючком. На груди болтается фотоаппарат. Парень сверкнул белыми кривыми зубами.

— Хотел самоварчик принести, да рук не хватило. Прошу к столу!

Фотограф представился: Григор Блохер. Ели стоя, с завидным аппетитом. Из-за туч, как по заказу, вылезло солнце, и Блохер, фотокорреспондент газеты «Моряк», нащелкал прощальные снимки. В шапке, пожалста, теперь без шапки, улыбнитесь друг дружке, вот так. А потом попросил Арнольда снять пальто и снова фотографировал, уже не за столом, а около гриля. Сонька для очередных снимков тоже сняла жакет и осталась в черной кофте с большим вырезом.

Потом они помогли фотографу собрать посуду и отнести в припаркованную выше, на свалке строительного мусора, ржавую «ниву». Перед тем, как попрощаться, Сонька дала Григору деньги. Съемки закончились, солнце спряталось, похолодало. Но они пошли поверху, вдоль пляжа, под шум волн, к югу. Там всегда и вода, и песок чище. Молча шагали рядом.

— Как можно дальше, — заговорила Сонька, опять по-польски.

— Что — как можно дальше?

— Если здесь, не дай Бог, начнется. Убежала бы как можно дальше. Хоть в Лиссабон.

— От себя не убежишь, — вздохнул Арнольд и снова стал рассказывать про Яся, про «Анонимных алкоголиков», про то, что такое их двенадцать шагов и двенадцать традиций [8] , которые они стараются соблюдать в Седльце и во всем мире. Он полтора года был сухой.

— Необязательно признаваться, что в Одессе ты развязал.

— Себя-то не обманешь. Зря я сюда приехал.

— А по-моему — совсем не зря. К примеру: замочек на счастье.

— Пусть будет тебе на счастье. Чтобы твоя Кора нашлась, — сказал Арнольд, и оба, как по команде, обернулись. Словно в надежде, что Кора идет за ними по пляжу. Видно было далеко, дальше Аркадии, но везде — пусто. В воздухе пелена мелких брызг. Даже бездомные собаки ушли в город. Ветер срывал пену с волн прибоя и обрушивал на них, с каждым разом все яростнее. Солнце низко. По первой же лестнице поднялись наверх, к трамваю.

Билет был — такой, как нужно. До Львова поездом: скорый, плацкартный вагон, удобно, пересадка в четыре утра, всего три часа подождать в Киеве. От Львова автобусом до Пшемысля, дальше — как хочешь. Через Люблин, наверно?

— Да, через Люблин, — подтвердил Арнольд Ситаш. Ему стыдно было признаться, что он не знает, как доберется до Люблина, до Седльце. На что? — у него нет ни гроша. Они с Борисом пили чай у бабки Смитновой, под розовым абажуром, — последний стакан перед отъездом. Со двора гудок: Федька подъехал на микроавтобусе.

— Я тебя провожу, — сказал Борис. — Попрощайся с матерью, она тебя полюбила.

Бабка его расцеловала.

— Не сердись на Борю, Арнольд, — попросила. — Он хороший, он тебе только добра хотел. Возвращайся побыстрее. В мае приезжай, в мае Одесса, как невеста, красоты неписаной.

В микроавтобусе Федька не пел про город, которого нет, поставил диск с одесскими цыганами, объяснял, почему их песни самые лучшие изо всех цыганских песен на свете. От него, когда прощались, Арнольд тоже услышал: приезжай в мае. Сыграем партию-другую под цветущими деревьями, в сладком майском воздухе.