Чтение онлайн

Начать прорыв должна была штурмовая группа, составленная тоже из штрафников, но иного рода – бойцов, отставших от своей части, остатков взводов и рот, отступивших без приказа, людей, самовольно покинувших свою часть для того, чтобы навестить друга в соседней части, и числившихся дезертирами. Всего в штурмовой группе набралось более пятисот человек.

Саперы за ночь расчистили проход в минном поле. Штурмовая группа бежала за «огневым валом».

Шевченко Павел почувствовал, как что-то его обожгло, как из левой ноги выше колена потекла кровь, он схватился за ногу руками, а кровь текла сквозь пальцы, а затем прямо под ногами что-то взорвалось, и он упал и уже не знал, в самом ли деле он полз куда-то по влажной скользкой глине или ему это привиделось.

Пожилой огромный солдат тащил его на плащ-палатке, а затем у стога сена, где ему сделали перевязку, он увидел Ваську Орлова. Васька Орлов был без гимнастерки, грудь у него было перевязана намокшим окровавленным бинтом, он улыбался весело и счастливо и говорил:

– Ну вот, агитатор, я искупил кровью.

А рядом с ним стоял откуда-то взявшийся младший лейтенант Докошенко и плакал, и тыкал Ваське свой «ТТ», потому что «там в тылу мало ли что бывает».

– Все это из-за тебя, гад, – размахивая пистолетом, кричал Докошенко Шевченко Павлу, а Васька Орлов все так же весело и счастливо улыбался и говорил:

– Да хватит тебе, хватит. Я еще вернусь.

Ровно в восемь часов утра капитан Павел Шевченко заступил на дежурство. Недавно он был назначен на ответственнейшую должность оперативного дежурного разведывательного управления.

В управление со всех концов мира стекались шифровки – тысячи донесений, многие из которых требовали немедленного решения. Оперативный дежурный в этих условиях был человеком, который представлял себе общую картину, который решал, куда и кому именно направить каждое донесение.

Павел Шевченко научился читать не по словам и не по абзацам, а сразу одним взглядом прочитывать целую страницу, мгновенно выбирать в ней главное, и это главное словно отпечатывалось у него в мозгу.

У него была своя система. Приступая к дежурству, он в течение нескольких минут просматривал последние донесения, затем то, что осталось нерешенным во время дежурства человека, которого он сменял, затем – все с той же скоростью – шифровки, которые поступили между этими двумя крайними точками. А тем временем поступали все новые и новые бумаги, и каждая из них требовала немедленного решения, и от каждой зависела жизнь многих людей.

Просматривая бумаги по своей системе, он вдруг остановился и дважды слово за словом перечитал шифровку из Берлина.

«Сегодня на двадцать два ноль-ноль подготовлена акция. Гитлер, Геринг, Геббельс, Борман. Просим добро».

Он побледнел и долго молча смотрел на шифровку. «Сегодня в двадцать два ноль-ноль…» Но ведь это было вчера в двадцать два ноль-ноль. В ворохе поступавших шифровок, в неразберихе, в результате которой донесение было расшифровано, как указывали цифры, только к часу ночи, предыдущий дежурный даже не видел этой шифровки.

Павел Шевченко позвонил в военную гостиницу, где жил в это время генерал Борисов. «Дело особой важности», – сказал он.

Генерал Борисов, не спавший всю ночь и лишь недавно уехавший из управления, появился через восемь минут – Павел Шевченко смотрел на часы и отсчитывал каждую минуту. Генерал прочел телеграмму и как-то весь обмяк. Он сел, достал из кармашка для часов крошечный флакончик с валидолом, вынул пробку и вылил содержимое флакончика в рот. В комнате сильно запахло мятными таблетками. Генерал Борисов недавно перенес инфаркт, и сейчас он тяжело астматически дышал и почему-то пытался правой рукой нащупать левую лопатку.

– Надо ехать, – сказал он наконец. – К Верховному. Передайте дежурство. Поедете со мной.

Черный «паккард», измазанный сверху для камуфляжа зеленой масляной краской, которая не держалась на черном лаке, отставала и морщилась, бесшумно мчался по Москве. Генерал Борисов сидел впереди рядом с шофером, и Павел Шевченко видел, как затылок у него, словно повинуясь какой-то невидимой пульсации, то краснеет, то бледнеет и покрывается каплями пота.

У въезда в Кремль машину дважды останавливали, дежурный проверял пропуск.

Павел Шевченко знал, что если бы даже у Сталина шло заседание Совета Обороны, то, по введенному Сталиным же положению, такое заседание могло прерываться докладами по так называемым «делам первой государственной важности», «делам второй государственной важности», а «дела разведуправления» – перебивали все.

– Дела разведуправления, – сказал генерал Борисов, еле державшийся на ногах, помощнику Сталина – Александру Николаевичу Поскребышеву.

– Подождите здесь, – ответил Поскребышев. – Сейчас доложу.

Он ушел, а генерал Борисов оперся спиной о стенку кабинета Поскребышева и еще больше обмяк. Спустя минуту Поскребышев вернулся и сказал:

– Пройдите. Товарищ Сталин вас ждет. Генерал Борисов направился к двери в кабинет

Сталина, и тогда Поскребышев предложил Павлу Шевченко:

– И вы пройдите, товарищ оперативный дежурный.

И Павел Шевченко пошел за генералом Борисовым, внезапно обожженный мыслью, что вот сейчас он увидит Сталина и что с ним произошел, может быть, единственный в истории, совершенно немыслимый случай: на поясе у него висел наган, который он не едал, потому что забыл об этом, и который у него по невероятному стечению обстоятельств не отобрали. Уставом караульной службы было предусмотрено, что всем дежурным в любой из частей Советской Армии полагается не пистолет, а наган, так как револьвер считался более надежным оружием: в важных случаях автоматике не доверяли.

Он невольно потянулся к кобуре, прикоснулся к крышке тыльной стороной ладони и, ступив за дверь, быстрым незаметным движением повернул замок крышки кобуры.

Сталин сидел за столом, уставленным телефонами, и Павел Шевченко сначала удивился и испугался, потому что ему на миг показалось, что это двойник Сталина, – он был совсем не похож на того вождя народов, которого Павел Шевченко столько раз видел на портретах и в кино: он был меньше, ниже ростом, и лицо у него было серое, рыхлое, в редких оспинах.