Друзья
Шрифт:
В нем не было суеверного страха вблизи смерти. За четыре года войны достаточно нагляделся он и думал о смерти спокойно. Детей вырастить, поставить на ноги, чтоб никто походя не отпихнул локтем. А тогда и его черед. Это справедливо.
Смерть вообще справедлива по своей сути, как она всегда была в природе. Для нее единственной нет ни преград, ни запоров. От многого она избавила человечество.
Не будь ее, давно бы жизнь прекратилась. Или вечно всем скопом муравьиным волокли бы камни для какого-нибудь бессмертного фараона, строили бы пирамиды египетские… Она тогда несправедлива, смерть, когда люди сами направляют ее. На безвинных, на детей, на целые народы.
Он вздрогнул внутренне, услыша вдруг объявленную громко фамилию – Анохин. С упавшими на лоб волосами и шляпою в руке вышел ко гробу Виктор.
– Товарищи!
Постоял скорбно и вновь поднял голову:
– Невозможно поверить! Два дня назад мы все…
Андрей слышал вчера, как Полина Николаевна просила Анохина выступить на траурном митинге: «Было бы хорошо, если бы именно вы как знавший близко…»
Виктор прокисло смотрел на нее: «Ну почему же я именно? Я ведь не мастак речи произносить. Да.- надулся важностью: – И вообще это же так не делается».
Он знал уже, как делается. И сверху вниз твердо дал понять, что не ей с подобным предложением обращаться к нему. Поскольку, мол, его выступление это уже не просто частное мнение, а отражение той оценки, которая сложилась в результате учета всех плюсов и минусов.
Воспитанная в дисциплине, Полина Николаевна враз оробела и сникла. «Подумать только! – говорила она после и всплескивала руками.- Александр Леонидович столько для него сделал, так из-за него пострадал! Мог ли он ожидать при жизни?..»
Но и это потихоньку, доверительно, прикрыв дверь.
А вот Анохин сейчас при всем, что именуют «весь город», говорил прочувствованные слова. Значит, доверили, сочли. Что теперь Полина Николаевна, кто услышит ее? Да ей и самой неловко станет бросить тень.
– …Александр Леонидович Немировский знал творческий трепет перед пустынной белизной чистого листа ватмана. Критерием красоты была для него истина, а критерием истины – мораль. Но истина, лишенная добра и человечности…
Андрей видел с удивлением: слушали весь этот набор слов, переглядывались значительно. Что-то недосказанное чудилось людям, смелое даже.
Давно Андрей не наблюдал вот так бывшего своего друга, хоть и встречал каждый день. Он весь расширился, словно затвердел в суставах. И эта ложная значительность в новой роли, эта поза, которую, впрочем, можно и за скорбь принять. Да нет, все это было. Было и раньше. И позерство тоже. Просто он не видел, потому что другими глазами смотрел.
Звучали слова: «Бескорыстие… Творческое горение… Мучительные поиски…» И вновь: «Истина… Правдивое выражение всех сторон… Красота…»
И сам он стоял весь в окружении этих слов как в ореоле. Вот ведь какой тон взял.
Как бы только о высшем, отметая все прочее. И трогательно и глубокомысленно.
Дамы любят, когда трогательно.
– …Александр Леонидович Немировский всегда был центром, вокруг которого кипели споры и рождалась творческая истина. Когда мы молодыми архитекторами пришли в мастерскую, Александр Леонидович сказал слова, которые остались на всю жизнь в моем сердце.- Рука Анохина сама легла на сердце, и какое-то время он молчал, вслушиваясь.- «Я верю,- сказал нам тогда Александр Леонидович,- вы никогда не превратите архитектуру в средство достижения карьеры, но отдадите ей весь свой талант, всю свою жизнь».
Даже Лидия Васильевна смотрела на Анохина полными слез глазами, а ее старшая дочь с чувством пожала ему руку, которую он до этого держал на сердце. И все были растроганы этой сценой. Дамы говорили:
– Как это благородно с его стороны!
– А ведь, говорят, Александр Леонидович что-то в свое время против него…
– Вы тоже знаете? Да. К сожалению, да…
– Очень благородный человек, так приятно видеть.
Анохина проводили взглядами, он смешался с толпой, на какое-то время вовсе исчез и возник уже вблизи Смолеева. Стоял, скромно потупясь, ждал.
Как будто и для Андрея сейчас что-то решалось, он смотрел издали. Было стыдное в этом – что он словно подглядывает исподтишка.
Он видел, как Смолеев несколько раз с интересом взглядывал на Анохина.
А почему, собственно, стыдно? Разве стыдно хотеть, чтоб люди не были слепы, видели происходящее? Ведь человек умер. Если не совесть, так пусть хоть бы страх древний, неосознанный останавливает; вот оно, место на земле, где не суетятся, не лгут, не строят расчетов. И если не здесь задуматься о главном, так где же?
ГЛАВА XXI
– Слушай, давай не пойдем на поминки,- сказал Андрей.
Борька посмотрел на него.
– Паньськи планы?
– Может, посидим вдвоем?
Сознавая, что в отношении Ани совершается предательство (правда, там и Борькиной молодой блеснули в толпе очечки, но если уж кто не видел их, так это именно Борька), они дождались удобного момента и по глухой аллее выбрались с кладбища.
А вскоре уже входили в ресторан второго разряда «Садко».
В зале пустом и прохладном блестели белыми скатертями накрытые столы, составленные в один общий стол. Приборы, приборы, и на каждом углом вверх синеватая крахмальная салфетка; дотягиваясь над ними, официантки с двух сторон уставляли стол серийными холодными закусками. Все они, и молодые и постарше, заулыбались, как только Борька вступил в зал.
– Кого женим, девоньки? Кого взамуж отдаем?
– Офицеры справляют,- раздалось на разные голоса.- Годовщина полка.
– То-то рано мы в запас поторопились.