Чтение онлайн

( Ройтблат Б.Ноктюрн. (Памяти Сергея Довлатова) // «Новое русское слово», 22–23 августа 1998)

Тамара Зибунова:

Женя Рейн всегда поощрял Сережу: надо писать любой ценой. Какую угодно газету Сергей предпочитал работе в кочегарке, в отличие от многих других литераторов его времени — таких как Виктор Кривулин, например. Хотя к журналистике Довлатов относился легкомысленно. Он изобрел рубрику «Гости Таллинна», а самих гостей по большей части просто выдумывал. У моих приятелей Ольманов была доберманша Алдона. Появляется репортаж: «Гость из Риги — Альдона Ольман». Примерно такие гости и посещали Таллинн.

Борис Ройтблат:

Я был тогда бездомный. Первое время ночевал на диване в кабинете. Однажды, поздно вечером, Довлатов был дежурным по номеру. Я любил такие вечера — наедине с Довлатовым. Он говорил про литературу. Я слушал. Ему приносили газетные полосы, он их просматривал. Это был доклад Брежнева на каком-то съезде. «Боря, — вдруг сказал Довлатов, — если вы найдете тут хоть одно живое слово, я дам вам шесть рублей». У него в кармане было как раз шесть рублей. Я взял полосу и стал читать. Ни одного живого слова не нашел. Довлатов пожал плечами. Ему хотелось в ту ночь напиться. Но все уже было закрыто: и магазины, и бар на первом этаже. Потом он сдал дежурство и ушел. Вряд ли он сумел напиться в ту ночь. У него было только шесть рублей. А ночные таксисты продавали тогда водку за десять.

( Ройтблат Б.Ноктюрн. (Памяти Сергея Довлатова) // «Новое русское слово», 22–23 августа 1998)

Иван Трулль:

Довлатов никогда не был в этом совхозе, никакого интервью не брал и никакого письма не писал Брежневу. Весь этот материал готовил Виталий Репецкий — его друг и коллега. Он, кстати, на днях мне говорил, что был возмущен тем, что вся эта история таким странным образом была использована в «Компромиссе». При этом он удивлялся цепкой памяти Довлатова, который запомнил детали этого маленького редакционного приключения. Конечно, многое ему пришлось нафантазировать — прежде всего то, что все это случилось не с Репецким, а с ним самим.

А происходило все так. У директора совхоза были большие неприятности: он в пьяном виде чуть не сбил телеграфный столб. И вот у этого предприимчивого человека возникла идея написать письмо Брежневу. Конечно, этот материал поручили не Довлатову, а человеку, который разбирался в сельском хозяйстве. Репецкий как раз об этом всегда и писал.

Иван Трулль:

Конечно, другие доярки, которые по сто и по сто двадцать коров ухаживали, были в обиде на Линду Пейпс: почему именно ты, почему не мы? Бедной Линде приходилось от них отбиваться. Линда была скромная женщина, но до чего любила свое дело: все коровы у нее пронумерованы были, каждую она по имени называла. Влюбленный в свое дело человек.

Михаил Рогинский:

Кажется, лишь один-единственный раз, в «Компромиссе», Довлатов процитировал свою собственную газетную статью. Это была заметка «Семь нот в тишине», посвященная гастролям пианиста Питерсона. Многие журналисты должны были осветить это событие. Из газеты «Известия» приехал мой приятель Монахов. Я тоже получил задание от нашего редактора взять у Питерсона интервью. Мы ждали его в роскошном отеле Виру и потребляли водку с черной икрой. Мы с Монаховым готовились делать основательные интервью, а Довлатов, сходив на концерт, уже написал к тому времени свою рецензию «Семь нот в тишине» — хорошую, емкую, красивую. После Таллинна Питерсон поехал в Москву, где его плохо встретили: пианиста с мировым именем поселили в заштатной гостинице «Урал». Он разорвал контракт, отказался от дальнейших гастролей и был, естественно, предан анафеме. Поэтому единственным печатным следом его пребывания в Союзе оказалась эта маленькая рецензия Довлатова. Наши материалы мы даже не сдавали. Нам сразу было сказано: «Дальше этой темой можете не заниматься». А была проделана, между прочим, большая работа. Ведь разговаривать с Питерсоном и с его продюсером надо было по-английски, что тогда для нас было очень непросто.

Елена Скульская:

Однажды меня, молодого беспартийного товарища, на месяц посадили заведовать отделом культуры. Кажется, кто-то ушел в декрет или заболел, — в общем, так получилось. Сережа пришел ко мне и сказал: «Лиля, я намерен минимум тридцать рублей заработать на том, что вы временно заняли начальственное положение. Дайте написать какую-нибудь рецензию». Довлатов, как известно, работал в отделе информации, а в отдел культуры его не пускали, потому что там очень серьезные люди сидели и талантливо писали. Я ему сказала, что у меня в плане только рецензия на фильм «Красная скрипка» про музыканта, который уходит в революцию. Он говорит: «Идеальная тема». На следующий день приносит мне текст, который начинался дословно следующим образом: «В душе советского человека до сих пор живет рана, нанесенная чудовищным поступком Сомерсета Моэма, который в 1918 году пытался устроить контрреволюционный мятеж в молодой Советской республике». Я ему говорю: «Сережа, по-моему, даже наш редактор, помешанный на торжестве коммунизма, не пропустит эту рецензию. Не слишком ли?» Он мне отвечает: «Лиля, вы забыли, что мы работаем в партийной газете. Несите». Естественно, через час нас обоих со скандалом вызывают и говорят, что Леонид Ильич Брежнев велел либеральнее и совсем иначе относиться к интеллигенции. Сереже настоятельно рекомендовали написать новую рецензию, чтобы можно было убедиться в том, что он правильно понимает политику партии и правительства.

Тогда Сережа позвонил моему отцу и сказал: «Григорий Михайлович, ваша дочь и наш с ней редактор не дают мне заработать тридцать рублей. Помогите, пожалуйста». И папа вздохнул и сказал: «Сережа, берите ручку. Записывайте — объяснять вам бесполезно».

Папа ему продиктовал, что коммунист — это не тот, кто хочет насильно согнать к счастью все человечество, а тот, через чье сердце проходят все беды мира. Сережа все это записал, сдал и опубликовал без всяких проблем. Потом он мне сказал: «Вы знаете, Лиля, я теперь понял — во всем можно достичь совершенства. Если я никогда не опубликую свою прозу, я буду писать стихи».