Чтение онлайн

Всю ночь я цепляюсь за одеяло, силясь найти рядом хоть кого-то, мерзну и в итоге проваливаюсь в глубокий сон без единого сновидения.

Я жду, что во сне ко мне придет Альба. Этого не происходит, я испытываю смесь из обжигающей тоски, детской почти обиды и тотального непонимания, что мне делать дальше. Я жду, что во сне меня найдут души, и когда этого не происходит, в очередной раз, не в первый и не в последний, я испытываю гордость. Все это – о здравых границах. Больше никто не может вторгнуться в мой разум до тех пор, пока я не пожелаю обратного.

Я вижу их за окном, они все еще там, наблюдают внимательно, как я варю утренний кофе, цепляются за живое с жадностью, но не вторгаются, не прикасаются. Воспоминание о том, как я путаю живое и мертвое, принимаю действительное (мертвецов) за желаемое (Илая) и как они пытаются согреться о мое измученное тело под тонким одеялом. Встряхиваюсь, на кухне пахнет кофе, на кухне пахнет морем.

Я вспоминаю как Альба в летящем домашнем костюме, белом с голубым, кружится по кухне, и мы смеемся, это мой последний визит сюда, и мы с ней готовы танцевать подо что угодно. Когда я вижу ее в последний раз – она еще танцует. В моих воспоминаниях она всегда танцует.

От Дома на краю света я жду как минимум чуда. Но Дом на Краю света не делает со мной ничего, кроме того, что он уже успел сделать.

Береговая линия кажется мне катастрофически заполненной, я всматриваюсь в их лица, пока не отворачиваюсь, не прикрываю устало глаза, все лица в памяти уместить фактически невозможно, но они находят меня после, на холстах и страницах моих скетчбуков, они находят меня в случайных набросках, они находят меня.

Я всегда видела на улице большей людей, чем там было на самом деле. Это не является проблемой сейчас, не являлось проблемой в детстве. Это не было проблемой до тех пор, пока однажды не попыталось подписать мне приговор.

Но в детстве – о, в детстве эти непохожие на других прохожие были моей таблеткой от одиночества. (Хочется сказать, что остаются до сих пор, но эта правда кусается.)

Видеть мертвых было для меня исключительной нормой, иногда даже более понятной и привычной, чем видеть живых.

Все мое детство – трогательная история о сиреневых платьишках, идеальной осанке, долгих занятиях рисованием (единственной моей радости), голосе Мораг откуда-то сверху «кузнечик мой», потому что я была слишком высокой и слишком тонкой для своих лет. Моим первым словом было «папа», а первым другом – бабушка Эллиот. О том, что бабушка Эллиот умерла чуть ли не за одиннадцать лет до моего рождения я узнаю намного позже. О том, что в нашем доме уже много лет не было кота – у отца аллергия, я тоже узнаю позже, но он приходил спать ко мне в ноги, и когда я рассказывала об этом матери, я видела, как глаза у нее темнеют, то ли от злости, то ли от ужаса, то ли от отвращения.

Мораг не любила сидеть со мной, не любила со мной играть, не разрешала гладить на улицах кошек и собак, а очень хотелось. Хоть чего-нибудь. Мораг, строгая и нетерпимая к несовершенствам, по ее мнению, заботилась как умела, подсовывала книжки по рисованию и никогда не говорила «Я люблю тебя», а я была совсем ручная и только о ее любви и мечтала.

Бабушка Эллиот рассказывала об удивительных вещах, о том, что вот теперь ей спокойно, брала меня на руки. Бабушка Эллиот говорила, что во мне нет ничего ненормального, бабушка Эллиот была моим первым другом.

И как же вы могли сказать мне, что ее не было?

Где эта тонкая граница реальности, когда что-то такое ощутимое, такое реальное, сидящее рядом на лавочке в парке неподалеку от дома, вдруг нашему миру и не принадлежит вовсе?

Моему детскому мозгу постичь это не удавалось, я буксовала и расстраивалась, я пряталась.

Многие дети видят фей, их нежные души так открыты для всего нового, потом мы вырастаем и перестаем видеть удивительные вещи. Многие дети видят темные тени в углах комнаты. Многие дети видят.

Я не верю в мир волшебных фей, потому что я знаю, к кому на самом деле детское воображение приделывает переливающиеся крылышки.

Потом дети вырастают и их внутреннее око закрывается.

С моими же глазами с самого начала было что-то не так. И потому я вижу абсолютно все. И потому тени в углах комнаты имеют имена, если не успевают потерять к тому времени и их.

Потому пляж переполнен, но море не касается их ног.

Я была одиноким, серьезным ребенком, я жаждала любви, отчаянно хотела ее, готова была заслужить любовь, если потребуется. Собственное любопытство не давало мне покоя, тревожило, мне хотелось узнавать. Я видела все. И именно по этой причине я задавала вопросы, на которые мне никто не мог ответить. Мой мир ограничивался гувернантками, которые не выдерживали со мной долго: эта девочка похожа на ангела, но с ней что-то.. происходит. С ней что-то не так.

Из Мораг, которая не хотела меня рядом, не хотела отчаянно, я чувствовала ее отторжение, она была неизменно довольна, когда я делала вещи, которых от меня ждали, и беспощадно ругала, когда этого не происходило. «Кому ты будешь нужна такая, Скарлетт? Кому ты будешь нужна?» Страх быть ненужной закрепляется в моей крошечной на тот момент душе, пускает в нее корни. Матушка любила, чтобы было безупречно. Я же была уродом – я говорила с мертвыми, я была ее неловким кузнечиком. Я не хотела надевать сиреневое платье, я хотела рисовать, рисовать до бесконечности – еще одно окно в другой мир, еще одно, еще одно. Я рисовала лица случайных людей, я рисовала Мораг (быстро перестала), я рисовала море, всегда море, бесконечное, оно пыталось выйти за пределы листа и догнать меня. Лови.

Мой мир был огромен, в нем были души и в нем были мои рисунки.

Я скучала по отцу тоской брошенной собаки, сколько я себя помню. В детстве мне говорили, что он был занят. Всегда занят, всегда работал. Сейчас я понимаю – он признает это сам, мой безумно красивый папа, похожий на золотого лиса, – он боялся. Боялся даже не того, что его дочь точно такая же, как те, о ком в его семье старались не говорить, как о гнилой ветке на безупречном семейном древе. Боялся факта отцовства в целом, понятия не имел, что со мной делать. Любил меня неловко и неуклюже, не выдерживал пресса матери. В итоге бежал от нас обеих. Вину чувствовал и заглаживать пытался точно также, как любил, неловко и неуклюже: подарками, редкими походами в парк, в детстве нежно называл своей звездочкой и принцессой, теперь при редких встречах целует в щеку, называет по имени, Скарлетт, дорогая, ты так выросла, ты такая красивая. Он все еще теряется. Я не смущаю его долго. Наши встречи редки, прикосновения друг к другу мимолетны, в такие моменты я особенно остро понимаю, что скучаю по нему до сих пор.

Но помню себя, маленькую. Слышу его шаги за дверью и забываю обо всем на свете. Папа, папочка пришел. Я любила отца безумно, но его в моем мире было так мало.

Мой мир – Мораг, души, мои рисунки, часто меняющиеся гувернантки. Любимый учитель по рисунку, появляется неожиданно и исчезает в никуда. Остается нашей с мамой страшной тайной.

Я однажды говорю ему: когда вырасту – обязательно выйду за вас замуж, вы выглядите таким одиноким. А он учит меня держать карандаш так, чтобы линии получались ровнее. Учит любить себя чуть больше. Он всегда был внимателен, приходил даже когда я болела, улыбался, а я чувствовала себя.. Нужной. Ненадолго.