Дорога, Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна

Дорога

на обложку

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна

Шрифт:

Цыганский романс

Недаром пела нам гитара О роковой, о нежной встрече. Опять сияньем и угаром Цыганский голос давит плечи. Глядеть на милое лицо Твое, ах, лучше бы не надо. Другое на руке кольцо, И новый голос плачет рядом. Но тот же ты, и та же я, Пускай полжизни бури взрыли. Ах, ты да я… Ах, ты да я… Мы ничему не изменили. Ноябрь 1921. Берлин

Разлука

(1935–1938)

«А я опять пишу о том…»

А я опять пишу о том, О чем не говорят стихами, О самом тайном и простом, О том, чего боимся сами. Судьба различна у стихов. Мои обнажены до дрожи. Они — как жалоба, как зов, Они — как родинка на коже. Но кто-то губы освежит Моей неутоленной жаждой, Пока живая жизнь дрожит, Распята в этой строчке каждой.

«Небо называют — голубым…»

Небо называют — голубым, Солнце называют — золотым, Время называют — невозвратным, Море называют — необъятным, Называют женщину — любимой, Называют смерть — неотвратимой, Называют истины — святыми, Называют страсти — роковыми. Как же мне любовь мою назвать, Чтобы ничего не повторять?

«Больше не будет свидания…»

Больше не будет свидания, Больше не будет встречи. Жизни благоухание Тленьем легло на плечи. Как же твое объятие, Сладостное до боли, Стало моим проклятием, Стало моей неволей? Нет. Уходи. Святотатства Не совершу над любовью. Пусть монастырское братство, Пусть одиночество вдовье, Пусть за глухими вратами Дни в монотонном уборе. Что же мне делать с вами, Недогоревшие зори? Скройтесь вы за облаками, Больше вы не светите! Озеро перед глазами, В нем — затонувший Китеж.

«Ты спишь, а я гляжу, бессонная…»

Ты спишь, а я гляжу, бессонная, В лицо твое, преображенное Холодным таинством луны. И всею нежностью утраченной, И всей разлукой предназначенной Мои раздумия полны. Твое лицо — как цвет магнолии, И на груди лежит в безволии Рука, скрещенная с рукой, В такой усталости утонченной, Как будто все уже окончено И все исполнено тобой.

Бессонница

Он не приходит перед сном ко мне Сказать, как прежде: спи, спокойной ночи! Уснул весь дом, и ревность в тишине Опять все те же доводы бормочет. Зачем когтишь ты, старая, меня, Бессонницей мне изнуряешь тело, Ожогами нечистого огня? Не им светилась я, не им горела. Не слушаю. Не верю. Не хочу. Я в темноту протягиваю руки, Зову любовь, и плачу, и шепчу Благословение разлуке. Он неизбежен, убыли закон. Не распаляй же сердце мне, старуха! Забыть. Уснуть. Пусть вечным будет сон, Без сновидения, без памяти, без слуха.

«Люби другую, с ней дели…»

Люби другую, с ней дели Труды высокие и чувства, Ее тщеславье утоли Великолепием искусства. Пускай избранница несет Почетный груз твоих забот: И суеты столпотворенье, И праздников водоворот, И отдых твой, и вдохновенье, — Пусть все своим она зовет. Но если ночью иль во сне Взалкает память обо мне Предосудительно и больно, И, сиротеющим плечом Ища плечо мое, невольно Ты вздрогнешь, — милый, мне довольно, Я не жалею ни о чем!

«Как песок между пальцев, уходит жизнь…»

Как песок между пальцев, уходит жизнь. Дней осталось не так уж и много. Поднимись на откос и постой, оглядись, — Не твоя ль оборвалась дорога? Равнодушный твой спутник идет впереди И давно уже выпустил руку. Хоть зови — не зови, хоть гляди — не гляди, Каждый шаг ускоряет разлуку. Что ж стоишь ты? Завыть, заскулить от тоски, Как скулит перед смертью собака… Или память, и сердце, и горло — в тиски И шагать — до последнего мрака.

«Так тебе спокойно, так тебе не трудно…»

Так тебе спокойно, так тебе не трудно, Если издалека я тебя люблю. В доме твоем шумно, в жизни — многолюдно, В этой жизни нежность чем я утолю? Отшумели шумы, отгорели зори, День трудов окончен. Ты устал, мой друг? С кем ты коротаешь в тихом разговоре За вечерней трубкой медленный досуг? Долго ночь колдует в одинокой спальне, Записная книжка на ночном столе… Облик равнодушный льдинкою печальной За окошком звездным светится во мгле. Милый, бедный, глупый! Только смерть научит Оценить, оплакать то, что не ценил. А пока мы живы, пусть ничто не мучит, Только бы ты счастлив и спокоен был.

«Нет! Это было преступленьем…»

Нет! Это было преступленьем, Так целым миром пренебречь Для одного тебя, чтоб тенью У ног твоих покорно лечь. Она осуждена жестоко, Уединенная любовь, Перегоревшая до срока, Она не возродится вновь. Глаза, распахнутые болью, Глядят на мир, как в первый раз, Дивясь простору и раздолью И свету, греющему нас. А мир цветет, как первозданный, В скрещенье радуги и бурь, И льет потоками на раны И свет, и воздух, и лазурь.