Дорога надежды
Шрифт:
Под спину ей подложили перьевую подушку, обтянутую наволочкой из тонкого свежевыбеленного полотна. Она откинулась на нее, и над ней сомкнулись океанские волны покоя и блаженства. Скоро она отправится в путь и наконец встретится с «ними», посланцами своего детства, предсказавшими ей некогда на земле «прекраснейшую из жизней».
Однако, вспомнив в последнее мгновение о том, что она значила на земле и для любящих ее близких, и для всех знакомых и незнакомых, живших ее жизнью, она нашла в себе силы прошептать как обещание:
— Я вернусь…
Окружавшие ее взволнованные люди, решив, что она умерла, заметались, а затем успокоились, отметив вздымавшее ее грудь учащенное дыхание, а также яркие красные пятна на скулах, являвшиеся признаками жизни. Один за другим, как бы нехотя, они удалились.
Глубокой ночью луна всходила над Массачусетской бухтой и, раскручивая свой магический круг, натягивала над горизонтом серебряную нить, отделявшую небо от земли, и Диана, со звездой на лбу, древняя богиня плодородия и изобилия, разбрасывала горстями в барашки прибрежных волн тысячи сверкающих золотых песчинок.
Тюлени приплыли поразвлечься в этих волнах, целая стая морских волков с бронзовым отливом, самозабвенно играющих среди искрящихся скал, свободных от страха перед близостью человека и этим черным покачивающимся частоколом корабельных мачт и рей, вырисовывавшихся в порту на фоне лунного неба.
Временами их торжественная песнь широко неслась над морем, когда они вдруг все вместе поднимали свои круглые морды с покатыми лбами и головами без ушей и голосили, устремившись к окаймленным светом облакам, плывущим по небосклону.
Их слышали жители Салема.
Многие полагали, не решаясь говорить открыто, что морские волки, последнее время враждебные и чуравшиеся человека, с такой смелостью приплывали к побережью этой ночью, чтобы отметить мистическое событие, ареной действия которого уже не впервые стал дом миссис Кранмер, а что еще от нее можно было ожидать! Космические отголоски этого события, столь же непредсказуемые, сколь и катастрофические, значительно превзойдут по своему значению, чего они как раз и опасались, в общем-то вполне естественное, хотя и досадное рождение двойни от родителей папистов и французов в их городе Новой Англии, избранных Спасителем.
«О Господи! Прости нечистые помыслы тому, чей порог обагрен кровью агнца!»
Глава 6
Свет становился ярче.
Подобно утренней росе, испаряющейся в солнечных лучах, она чувствовала, как ее возносит к этому все более яркому свету, все более беспредельному — как свод или дорога без конца. Подобно утренней росе, она растворялась, улетучивалась, ощущала себя сущностью и сверхсущностью, благоуханием, ускользающим и зыбким, одновременно видимым и невидимым. Возносясь, она уплывала и уплывала. Туда, где нет ни страданий, ни забот.
Вдруг ее ожгло воспоминание об обещании, остановило ее непрерывное восхождение, заставило спросить:
— Он уходит со мной?
Она была по-прежнему невесомой, распростертой, раздираемой безмерной тоской мучительней любой земной пытки.
— Нет. Слишком рано! Он должен остаться в этом мире.
Она услышала свой крик.
— Тогда я не хочу! Я не могу! Я не могу… бросить его одного.
Свет померк. Тяжесть охватила ее, еще совсем недавно такую невесомую, удушающе навалилась, и пылающая кровь влила в ее вены огонь жестокой лихорадки, заставлявшей ее дрожать и стучать зубами.
Рыцарь Мальтийского ордена в красной тунике погибал, побиваемый камнями.
Мощный удар в самую грудь сразил его, и вот видна уже только одна рука со сжатыми пальцами, торчащая над грудой камней.
Зачем, повернувшись к Анжелике, прокричал он ей перед тем, как стать добычей яростной толпы: «Я тот мужчина, который первый поцеловал вас?»
Все это было лишь безумием, бредом. Горькое разочарование овладело ею.
Итак, она была в Алжире, ей лишь почудилось, что она обрела его, того, кого искала, свою потерянную любовь: Жоффрей, Жоффрей!
Значит, напрасно она так долго шла, напрасно пересекала пустыни и моря. Она оказалась пленницей. Пленницей Османа Ферраджи, черная рука которого сжимала ее руку, в то время как лихорадка пылала в ней расплавленным металлом. Она слышала собственное дыхание, учащенное, прерывистое, со свистом вырывающееся из пересохших губ. Она умирала. «Нет, — повторяла она себе. — Нет. Борись и преодолевай. Это твой долг перед ним. Ибо раз я не нашла его, я не могу… не могу оставить его одного. Я нужна ему, я должна выжить ради него. Ради него, самого сильного и свободного. Он увидел меня.
Я живу в его сердце, он сам сказал мне об этом. Я не могу нанести ему такого удара. Слишком много ударов получил он от других. И все же как бы хотелось уйти туда, где стихает всякая боль. Но нельзя умирать. Надо бежать из гарема…»
«Скоро придет Колен, он устранит Османа Ферраджи. Так оно и случилось. Он поведет меня дорогами свободы, в Сеуту, где господин де Бертей уже ждет меня по приказу короля. Прости меня, Колен, прости».
«Итак, он просчитался. Их будет семь, а не шесть. И ла Вуазен, колдунья, сказала: шесть. Он даже не разобрался в моей судьбе. Пустота. Дуновение.
Стоп, молчок! Это секрет. «Ибо, — шептала мужеподобная женщина, склоняясь над ее изголовьем с прядями волос, торчащими из-под грязноватого чепца… дамочки, верьте мне, не стоит жалеть ни о чем… Дети лишь осложняют жизнь.
Бели их не любишь, они докучают. Если любишь, становишься уязвимой…»
«Колен, Колен, прости меня! Уведи меня с собой. Поспешим! Я не хочу, чтобы он отплыл, думая, что я покидаю его на этом берегу».
«Где же он?»
Несмотря на ее зов, он не появлялся. Странные силуэты, склонившись над ней, старались ее усмирить, парализовать. Она отбивалась, пытаясь выскользнуть и убежать.