Чтение онлайн

Самые первые эксперименты по фторуглеродам были проделаны в лаборатории по просьбе Филиппа Белозерского, только что из Московского хирургического института перебравшегося в институт биофизики в Пущино.

Люси охотно демонстрировала чудеса чужой почки, пересаженной на шею ее собственные почки были удалены. Кто-то научил ее поднимать заднюю ногу и задирать голову кверху, чтобы всем были видна струйка мочи, стекающая по катетеру, введенному в мочеточник на шее.

Мы с Филиппом, трансформировавшимся в Филимона, полные радужных надежд, цацкались с Люси, как с писаной торбой. Я совал ей в рот грузинские сосиски с перцем и горчицей, которые она очень любила, и, бегая по операционной, выкрикивал:

– Глобаловка! Глобаловка, наконец-то! Вот он, результат, документированный видеокамерой, протоколами, анализами и прочей ерундой!

Филимон, не менее возбужденный, сам таскал кровь и мочу Люси в биохимическую лабораторию на пятом этаже и цыкал на меня, подчеркивая свою руководящую роль в проекте:

– Не суйте ей колбасу с перцем, БД! Вы же знаете: почечникам требуется строгая бессолевая диета!

– Не дурите, к-коллега!
– Весело отвечал я.
– Это собака. С-сука, чтоб вам было п-понятнее. Она ест все...

Люcи чувствовала себя удивительно бодрой на третьи сутки после операции, что лучше всяких анализов свидетельствовало о приличном состоянии пересаженной почки. Я разрешил ей гулять по лаборатории, и она сопровождала Филимона, продолжавшего с кучей пробирок бегать по этажам.

– Как вы думаете, БД, - искренне радовался Филипп, - почему эта дура так привязалась ко мне?

– Мне к-кажется, коллега, вы проявляете излишний оптимизм, - надувал я щеки.

– Что вы хотите этим сказать?
– Недоумевал Филимон.
– Смотрите: она не отходит от меня ни на шаг, совершенно не обращая на вас внимания.

– К-когда стрела не попадает в цель, стреляющий винит в этом себя, а не другого. Так поступает и мудрец... К-конфуций... Боюсь вас обидеть, но мне с-сдается, что лично вы Люси по барабану, - улыбнулся я.
– Ее заботят результаты анализов, которые вы таскаете по этажам...

Мы дурачились, радуясь успеху, а Люси, демонстрируя выучку, удачно подвывала армстронговским синглам, постоянно звучащим в лабораториии, но больше всего любила кататься в лифте, нажимая лапой кнопку пуска, а когда лифт трогался, заходилась радостным лаем, перемещавшимся с этажа на этаж.

Лабораторная публика, понимая, что удачный эксперимент выполнен их руками и умением, и не желая отставать от меня с Филимона, притащила бутыль с вином и закуску, и прямо на ночном операционном столе покатились тосты за Люси, ее почку, за то, чтобы не тромбировались анастомозы, не росли мочевина и креатинин в крови. К сожалению, дура Люси скоро загнулась, сорвав ночью защитный чехол на шее и выдрав лапами почку из-под кожи, и эксперимент был вычеркнут из списка успешных....

Жил в лаборатории баран-меломан по имени Евстигней. Когда после имплантации искусственного желудочка Евстигней с работающей соковыжималкой встал на ноги в специальной клетке, публика ахнула, увидев под коротким хвостом невообразимых размеров мошонку с яичками, похожими на теннисные мячи. Жареные бараньи яйца у грузин считаются деликатесом, и Горелику стоило больших усилий отгонять от Евстигнея лабораторных гурманов, постоянно норовивших кастрировать его.

Я знал, что Евстигней обречен. Ночью кто-то из дежурных хирургов, введя новокаин, вскрыл мошонку, удалил яички и аккуратно зашил рану.

– Баран даже не заметил этого, - искренне уверял меня утром Пол.
– И зачем, вообще, Евстигнею яйца?

– Разве никто не п-помнит, как занимался любовью Гиви после операции? Я долго скандалил. К счастью, Евстигней выжил после отключения искусственного желудочка и благополучно вернулся в виварий. Через полгода я распорядился, чтоб его пустили на прокорм лабораторным собакам, которых стало нечем кормить из-за тотальной грузинской свободы.

Евстигней так развил свой музыкальный слух, слушая магнитофонные записи, звучащие днем и ночью во всех помещениях лаборатории, что начал требовать, чтобы публика учитывала и его музыкальные вкусы. Он заходился в экстазе, мечтательно закрывал глаза, привередливо постукивая копытом, и почти вдвое увеличивал кровоток через соковыжималку, когда лаборантки включали его любимую "Summertime" в исполнении The Modern Jazz Quartet. Пол уверял меня, что музыкальные успехи Евстигнея - результат своевременной экстирпации яичек и настаивал на поголовной кастрации экспериментальных животных прямо на операционном столе, предлагая возложить контроль за этой процедурой на Горелика.

Мы купили несколько свирепых макак-лапундеров в сухумском обезъянем питомнике, чтобы моделировать кровопотерю и возмещать объем циркулирующей крови "кумысом".

Когда привезли обезъян, я попросил Кэтино позвонить Даррел.

– А что ей сказать, батоно БД?
– Спросила лаборантка.

– Скажи, я поймал колобуса!

Первый эксперимент был неудачным: обезъяна умерла через сутки после операции. Искусственная кровь отличалась тогда низкой стабильностью и при циркуляции в сосудистом русле агрегировалась в крупные конгломераты, блокирующие кровоток. Мы старались "вытащить" обезъяну, хотя по условиям эксперимента реанимация после введения "кумыса" не планировалась.

Второй макаке повезло больше. Обезъяны стоили нам слишком дорого, чтобы позволить и второй умереть так же бездарно. Эту вторую звали Верико. В течение недели у нее шприцами брали из вены кровь небольшими порциями, чтобы приучить к кровопотере.

Чтобы взять кровь у дикой обезъяны, даже если она сидит в клетке, требовалось не менее получаса: прижать к стенке клетки, вытянуть наружу лапу, ввести в вену катетер. Сопротивляясь, Вера потела, кричала, портила воздух и старалась вонзить большущие зубы в руки лаборантов.

– Верико - просто сука!
– Нервно сказал Грегори на второй или третий день мучительных общений с обезъяной.

– Не фамильярничайте!
– заметил я.
– Не хочу вас обидеть, но этот колобус - ваш п-прямой п-предок.

– А что, называть ее по имени-отчеству?
– Не унимался Грэг.

– Это идея, - обрадовался я.
– Будем звать ее Верой Павловной.

– Кто это? Ваша знакомая?

– Не грубите, Грэг! Так звали героиню одного из романов Чернышевского, еще до Фрейда научившуюся копаться в своих снах.