Чтение онлайн

– Придется подождать.
– Оливия взглянула на него снизу вверх.
– Тебе неплохо бы сейчас прилечь: на тебе лица нет.

– Его на мне давно нет.

"Мы отдохнем!"

Байрон не раздеваясь лег поверх одеяла и закурил.

Мысль, которая тревожила его, казалась дикой, абсурдной, потому что ни в какую логическую схему не укладывалась, но эта мысль не отвязывалась: в той цепи - Обезьян - Таты - Тавлинский - дед оказывался лишним. Понятны убийства Татищевых-старших и их отпрыска, которые были заказчиками убийства Звонарева-старшего. Но остальное-то, то есть дед и вся история с Оливией, непосредственного отношения к убийству не имело. Может, он переоценил Виктора? Дед усложнял комбинацию, превращая ее в какую-то шахматно-философскую партию. Звонарев-младший ни разу не обмолвился о том, что Таты сговорились с дедом ради освобождения Оливии. Более того, подумал Байрон, этот ход старика Тавлинского был для них неожиданностью. Недаром же они так лютовали, узнав, что их любимый Тата в благодарность за услуги Оливии завещал ей солидный кусок своего пакета акций. А только это и было целью деда. Только ради этого он и использовал Оливию. И, если судить по характеру отношений Татищевых-младших и Тавлинского-старшего, вряд ли они были готовы за чашкой чая обсуждать варианты ликвидации Миши Звонарева. Конечно, дед мог шепнуть своему старинному приятелю Тате, что Оливия связана, а уж тот и сам сделал бы выводы, то есть приказал бы детям решить проблему. Но так ли уж она была связана, чтобы еженедельно не уделять ночь-другую старому Тате? Кто бы мог ей помешать? Ведь оставалась же она - и довольно часто - ночевать у Тавлинских, боясь вспышек Мишиного буйства. Значит, и дед мог не считать эту формальную связь Оливии с Мишей серьезным препятствием. Во всяком случае, не настолько серьезным, чтобы "заказывать" человека. Как-то не вязался образ деда-"заказчика" с тем, который составил для себя Байрон. Он, конечно, типичная жаба новейшего русского национал-капитализма, но и человек из другой эпохи. Да вдобавок за ним была сила - власть, милиция и все такое. Он обманывал, блудил, унижал, вилял, но, что бы он ни вытворял, все это не выходило за рамки образа человека, с молоком впитавшего сталинскую этику - пусть искореженную - службиста, дисциплинированного и внешне законопослушного. Он был интриган в самом широком смысле слова. Интриган, а не убийца. Он убивал хитро составленными договорами, душил кредитами и векселями. Вот почему его так измучил Домзак. Точнее, та октябрьская ночь сорок первого года. Не будь той ночи, он бы внукам разве что анекдоты о проделках зеков рассказывал, да и то - вряд ли. Служба как служба. И вдруг в одну ночь служба становится кошмаром наяву, который, преображаясь, преследует его десятилетиями. Байрон не мог поклясться, что дед во всем этом деле с Мишей Звонаревым чист, яко агнец, но у него угасла уверенность в собственной правоте, которая поддерживала его в разговоре с Виктором Звонаревым. А он признался в смерти Тавлинского-старшего и перепилил себе горло ножовкой...

Байрон застонал.

Рывком сел на кровати, налил из кувшина самогонки и выпил.

Перепилил горло ножовкой.

Значит, деда убил не Виктор.

Он схватил мобильник, набрал номер.

– Аршавир, привет!

– Наконец-то! Мы уж с Артемом заждались, командир. Как дела?

– Свободен и могу уезжать. Просто нужно покончить кой с какими формальностями. Наследство, то да се... Слушай, ты же специалист. Объясни мне, что такое угольные брикеты в руках плохого человека. Много угольных брикетов.

– Марг.*

– Понятно. А детали?

Он уже спал, когда в комнату вошла Оливия. Она была в черном платье, туфлях на высоких каблуках и со шприцем в руках.

– А! Ты уже баиньки!
– Она откинула край одеяла.
– Но голенький значит, ждал сестру милосердную. Погоди-ка...

Положив шприц на тумбочку, она стала раздеваться, швыряя вещи куда попало.

От нее пахло вином и духами.

– Сейчас, миленький, сейчас...
– Разнагишавшись, сделала укол и бросила шприц в корзину для мусора.
– Когда я к тебе шла, за мной Дианка шпионила. А я ей - язык показала!

Она рассмеялась.

Байрон облегченно вздохнул: лекарство начинало действовать.

Оливия залезла под одеяло с другой стороны, погладила его теплой ладонью по животу. Поцеловала в плечо.

– Как хорошо от тебя лошадью пахнет!

– Можно мне выпить?
– Байрон опустил ноги на пол, налил полстакана Нилиного зелья и с наслаждением выцедил.
– Приятно, черт возьми, когда ветер за окном вот так шумит. Еще бы кошку под руку...

– Мур-р, - изобразила кошку Оливия.
– Только под руку?

Дверь бесшумно распахнулась. В дверном проеме стояла босая Диана с включенным фонариком, свет которого ослепил Байрона.

– Как там Герцог?
– Он прикрыл лицо рукой и отклонился, пытаясь разглядеть то, что Диана держала в другой руке.

– Сдох.

– Опять она!

Оливия привстала и тотчас повалилась набок, сраженная пулей.

Диана ойкнула и присела.

– Байрон, я не хотела... я к тебе... а она...

– Закрой дверь!
– приказал он.

Прыгая на одной ноге, он обогнул кровать, склонился над женщиной.

– В висок. Наповал.

– Я просто хотела напугать, честное слово... Что же делать-то, Господи?

Держась за спинку кровати, он подковылял к ней, взял пистолет.

– Иди к себе, оденься и жди меня. Я мигом.

Она встала. Только сейчас Байрон разглядел, что на ней были черные трусики и лифчик, а на руках - черные перчатки.

– Оденься и жди. Тебя никто не видел?

– Нет.

– Да иди же! На рукоятке мои отпечатки останутся.

– Но я...

– Марш отсюда!

Спустя несколько минут он без стука вошел в комнату Дианы. Она уже была в джинсах и свитере, завязывала шнурки на ботинках. Черные перчатки. Он порыскал взглядом по комнате. Нету.

– Пошли.

Быстро шагая, они спустились черной лестницей во двор. Байрон открыл ворота.

– Отвезешь меня к мосту и сразу же - сразу же!
– вернешься домой. Если спросят, где была... Да заводи ж ты машину! Скажешь: Байрон просил отвезти в ночной клуб...

– Здесь только казино Татино.

– Значит, в казино. Ну вперед! Береги чужую жизнь - спасешь свою.

– Это к чему?

– Просто подумалось.

Миновав мост, она развернула машину.

– И запомни: ты ничего не слышала. Спала, когда я к тебе пришел и попросил отвезти в казино. Был пьян и все такое. В мою комнату не заходила. Это не так уж трудно запомнить. Да и сыграть - тоже. Ты это сможешь. Прощай.

– Байрон!

– Я знаю: ты не хотела. Именно поэтому и надела перчатки. Ладно, все. Моя беда, а может, и вина в том, что я из поколения людей, не умеющих любить. Я лишний. Вот и все.

И он шагнул в темноту, на тропинку, ведущую к проселочной дороге вдоль реки.

Уже через несколько минут он поймал вдруг себя на том, что насвистывает какой-то бодренький мотивчик. "Утомленное солнце" в исполнении чечеточника. Впрочем, чечеточники не поют.

Он старался держаться края дороги. Карман оттягивала бутылка. Электрический фонарик он нес в руках. Придорожные кусты хлестали по брюкам и куртке, и вскоре он почувствовал, что правая брючина намокла и отяжелела.

Думалось о Диане. Вот уж что выросло, то и выросло в доме Тавлинских. С одной стороны, математическая девушка с хваткой не по возрасту, довольно циничная и равнодушная, может быть, и мстительная, как мать говорила. А с другой - милый карандашик, свой, тавлинский... Так неужели это циничное создание так влюбилось в него, что, увидев входившую в его комнату Оливию, схватилось за пистолет, передернуло затвор (в кино, что ли, видела?) и неглиже заявилась сводить счеты? Целилась-то в него. Скорее всего в него. И выстрелила. Случайно? Намеренно? Если случайно, Бог ей судья. А если намеренно и намеренно не в него, а в Оливию, - значит, дед назначил ей такое содержание, что можно наплевать на добрые отношения с Тавлинскими и все такое. Но стоила ли Оливия смерти? Ну подкалывали друг дружку, подшпиливали при случае... Или каждую шпильку девчонка воспринимала как личное оскорбление вселенских масштабов и копила, копила, чтобы при случае пальнуть в обидчицу? По опыту Байрон знал, что некоторые даже умышленные убийства являются на поверку случайными. То есть Диана хотела насладиться ужасом, грохотом выстрела, видом поверженного врага, Оливии или Байрона все равно, - а потом уйти к себе, потому что за этим в голливудских фильмах значится "The end". А она же из поколения, которому недостаточно даже лопуха на базаровской могиле, потому что Базаров и вести должен был себя иначе, и всем врагам-обидчикам фитиля вставить, и уж только после этого - так и быть, раз Тургенев этого захотел - умереть, да и то не случайно, от какой-то болезни, а, например, в бою, в схватке...

Байрон чертыхнулся, оступившись и чуть не упав в кусты.

"И ведь сыграет свою роль, которую я ей предписал, без сучка и задоринки: ничего не слыхала, ничего не знаю. А потом уедет в Москву и устроится всем на зависть, - думал он.
– И никакой груз не обременит ее совесть. Потому что совесть - не всегда память. Разошлись они. И в этом мы с нею - брат и сестра".

За рекой в домах гасли огни.

Ветер вдоль реки дул ровно и сильно. Минут через десять-пятнадцать, уже подходя к домзаковскому мосту, он был почти трезв.