Чтение онлайн

Оливия вошла в комнату с неподвижным лицом.

– Он никогда нам этого не рассказывал. Может, маме... Ты спишь, что ли?

– Я с ума схожу, - сказал Байрон.
– И говорю тебе это, не кривя душой. У меня сердце переполнено Тавлинскими, Шатовым... Дядю Ваню в тюрьму сдали, а он их прощает. Ни с того ни с сего. Как юродивый! Кстати, он в церковь ходит?

– Может, он и юродивый, а скорее заигравшийся игрок, но в церковь он не ходит. Во всяком случае, мне такое неизвестно.

– Извини. Отвези меня домой, пожалуйста. А батюшка этот... у него еще все впереди, хоть и кажется, что все уже пережил... И то, что выпивать начал... и остальное... наворотит! Ох и наворотит он еще дел! Да поехали же, милая, поехали же!

В голове мутилось, но он еще помнил, как вскарабкался по лестнице на второй этаж (даже Диану разглядел, стоявшую, уперев руки в бока, в проеме своей комнаты и наблюдавшую за костыляющим Байроном, которого поддерживала Оливия), как обрушился на кровать и попросил у Оливии снотворного. Она сунула ему в руку флакон ("Только матери ни слова!"), принесла стакан воды, позвала:

– Байрон!

Но он уже спал, дрожа от озноба. Она укрыла его одеялом и осторожно прикрыла за собой дверь.

Сон его был недолог. Он очнулся в полной темноте и тотчас увидел женщину у окна. От нее ничем не пахло. "Верочка глухонемая!
– с тоскливым ужасом подумал он.
– Явилась не запылилась. Полный назад!"

– Это я, Байрон, - сказала мать.
– Нам нужно поговорить. Ты можешь зайти ко мне?

– Конечно.
– Он откашлялся.
– Только умоюсь.

– Чем здесь так пахнет?

– Любовь Дмитриевна мазь дала.

– А. Ну, я жду.

Она ждала его в своем кабинете, полулежа на диване. Длинный ее халат, державшийся только поясом, съехал углом на пол, обнажив длинную мускулистую ногу прекрасной лепки. Поймав его взгляд, она поправила халат и села, подложив под спину подушку.

– Как там дядя Ваня?
– безразличным голосом поинтересовалась она. - На столе в графине - хороший коньяк. А лимон уж сам порежь, сделай одолжение. Мне не надо.

Выпив рюмку, он опустился в кресло у окна - подальше от матери.

В комнате пахло тонкими духами и сердечными каплями.

– Теперь ты все знаешь, Байрон, - продолжала Майя Михайловна ровным голосом.
– За эти дни ты узнал о своей семье больше, чем кто бы то ни было еще. Ты доволен?

– Странный вопрос... Чем же я должен быть доволен? Деда убили, дядя Ваня спивается, ты остаешься на пару с Оливией командовать империей Тавлинских, Диана сматывается... А я собираюсь уезжать, как только позволят обстоятельства, разумеется...

– Диана сматывается, - задумчиво повторила мать.
– И это хорошо. Делать ей здесь больше нечего. Дед обеспечил ее всем необходимым на годы вперед, да она из тех, что в любых обстоятельствах не пропадают...

– Ты, видать, ее недолюбливаешь...

– Возможно. Но я и пальцем не шевельну, чтобы помешать ее планам. Просто она - чужая. Невзирая на то что присобачила к своей фамилии нашу. Это ничего не меняет. Она уже тебе, наверное, говорила, что ей незачем возвращаться...

Байрон кивнул.

– Вообще же она девочка забавная, - без оживления сказала мать. Я неправильно выразилась. Она девочка с двойным дном. Мечется, извини меня, как слепая в бане, у которой какие-то дуры украли шайку...

– А ты давно в общественной бане была, ма?

– Ну я же выросла здесь. И до замужества не знала, что такое ванна и душ. Помню, мы с матерью ходили как раз в ту баню, куда по пятницам являлась эта слепая. Кажется, прозвище у нее было - Сиротка. Люба Сиротинина. Хорошо, если с сестрой или с соседкой, хуже - когда одна. Так вот, стырят у Сиротки шайку и хохочут, подначивают...
– Она покривила губы. - Шутка такая была. Вот эта бедолага и кричит, мечется, а потом вдруг присядет на корточки и замрет. Ждет, когда кто-нибудь мимо прошлепает, и тут эту бабу за ногу хвать! Повалит на пол и ну мутузить. Ей кричат: да не она виновата! А она в ответ: буду бить, пока шайку не отдадите. Боялась я ее... очень... Я ведь не Нила, которая всех сироток жалеет. Ты никогда не задумывался о том, что, когда эти сиротки вырастают, они мало-помалу мстить начинают - и в первую очередь благодетелям? Я не провожу прямых аналогий, но Диана ведь почти всю жизнь в уродах ходила... Не фырчи! Найди другое слово, если это не нравится. А сейчас она - стройная козочка, врачи чудо с ее ножками сделали. Пора шайку искать... Я не хочу, чтобы в трудной ситуации, в которую мы попали из-за смерти деда, рядом с нами оказалась Диана.
– Она вдруг улыбнулась.
– А вообще-то жаловаться ей на нас - грех, правда? Ведь мы всю жизнь и были ее настоящими друзьями... ты, я полагаю, окончательно ее в этом убедил...

Байрон понял, что мать знает про него и Диану все. Или почти все. Шатов - тесный город. А уж дом Тавлинских - и подавно. Баня.

Он налил себе коньяку, закурил.

– Она ведь пыталась и с другими людьми сойтись. И знаешь, с кем сошлась? С Федор Колесычем! Налей и мне рюмочку.

Федор Колесыч жил одиноко и замкнуто у реки, а после смерти единственной дочери - северо-западной Ленты - и вовсе засмурел. Он был пугалом для всех городских детей. Раз, а то и два в неделю он выезжал на своей коляске с огромными задними колесами на отлов бездомных собак. Надевал при этом вывернутую наизнанку шкуру какого-то грязно-серого зверя, надвинув на лоб капюшон. Едва завидев его в конце улицы, дети бросались спасать своих псов, запирая их в сараях или дома. Но без добычи Федор Колесыч никогда не возвращался. О нем говорили, что у Колесыча глаз магнитный: если упрется взглядом в какую-нибудь дворнягу, псина замирает неподвижно, пока ловец не набросит на нее свой огромный сачок. Знали в Шатове, что выезжал он на охоту и под утро, когда на пустынных улицах не было даже дворников. Колесыч и собаки. Этих он стрелял из малокалиберной винтовки.

– Незадолго до выпускных экзаменов Диане вдруг вздумалось составить Колесычу компанию. И выезжала-то она тайком, но дед узнал и ругательски ее отругал. А она говорит: какой кайф - псину одним выстрелом завалить. И глаза блестят, словно атропином закапанные.

– А я-то думал, что старик давно помер...

– В июне.
– Майя Михайловна отхлебнула из рюмки и закурила сигаретку. Та же Диана поведала нам за столом фантастическую историю о небывалых похоронах, в которых приняли участие тысячи собак - они проводили гроб с телом до кладбища, а когда рабочие закидали яму землей, каждый пес счел своим долгом помочиться на могильный холм...

– Это со временем пройдет.

– Разумеется. Она уже выросла из трусиков с лямками, читает Милтона Фридмана по-английски и критикует экономическую программу правительства.

Они помолчали.

– Я остаюсь одна, - нарушила молчание Майя Михайловна.
– Мне даже не бизнеса жаль - черт с ним! Выдам Оливию за Германа Лудинга - и все дела устроятся как нельзя лучше. А жаль...
– Она погасила сигарету в недопитом коньяке.
– Всего жаль. Я сейчас в таком состоянии, что даже Гришу - твоего отца - готова простить... а, черт!

Байрон забрал у нее рюмку с окурком.

– И дома не жаль?

Она только махнула рукой.

– А мне жаль, что вот я... вот не будет меня, а Домзак так и останется на своем месте. Как язва.

– Байрон, Колыма вон осталась - и что? Яйценоскость кур уменьшилась? Помнить - да, помним. И не приведи Господь, чтобы повторился весь этот кошмар. Но ведь невозможно каждую минуту, даже каждый день об этом вспоминать. Это наш Домзак. Наша Колыма.

– Наша Россия.

– Пока. Выучится Диана и построит на Колыме завод по производству колготок. Или за золотые копи возьмется. А может, с первых денег церковь выстроит?