Домой
Шрифт:
Нина не знала, что сказать. Впервые Володя заговорил с ней о таком личном. Она знала, что их отношения с отцом далеки от идеальных, знала, что Володя отца немного боится, но знала и то, как он восхищается им и гордится – таким умным, элегантным, образованным.
Володя повернулся к ней:
– У тебя ведь с папой – не было такого?
Нина пожала плечами:
– Не было, конечно. Нет, и я могла дел натворить – как-то коробку конфет большую распотрошила и половину съела, а коробку надо было уже по адресу отсылать. Папа недоволен был, конечно. Сказал, что мне уже пора соображать, что теперь ему надо как-то оправдываться перед заказчиком… неловко вышло. А еще я как-то раз с подругами гулять ушла и заблудилась, домой нас городовой привел. Папа тогда сказал, что я могу гулять теперь только от Горушки и до дачи со львами, раз дорогу не могу запомнить и время на часах узнавать не могу.
– Я тебе всегда завидовал… – вдруг вырвалось у Володи.
– Завидовал?
– Ну да… ты отца вообще не боишься, все ему рассказать можешь. Мне тоже так хотелось всегда. А теперь – может, уже вообще никак не будет…
Нина крепко взяла его за руку:
– Пойдем-ка к нам. Ты замерз, я тебе чаю дам. Папа придет, может, еды принесет какой-нибудь.
Володя послушно пошел за ней. Дома они сели пить чай, Нина рассказывала что-то про Галич, Володя – про книгу, которую читал.
Вечером Нина рассказала об их разговоре Арсению Васильевичу. Тот вздохнул:
– Ну ничего, Нина. Главное, чтобы Яков Моисеевич был жив, а там уж разберутся. Строгий он, конечно, но, может, с мальчиком так и надо? Я… я не знаю. Ты же знаешь, что братик твой… А Володе скажи – пусть не переживает, какие мысли есть, такие и есть. Вы ведь дети еще в конце концов.
– Он вернется?
– Надеюсь, маленькая моя.
– Папа, тебя не арестуют?
– Не хотелось бы. Ниночка, если что – ты все знаешь, сразу к тете Лиде.
Нина кивнула. Они давно все обговорили – еще когда все только началось. Отец успокаивал ее как мог:
– Я, скорее всего, никому не нужен, лояльный, вон на службу сразу устроился… да и по мандату в каждом кармане. Так что ничего, наверное.
Но Нина все равно нервничала. Отец приходил теперь поздно, и она почти целый день сидела у дверей, ожидая стука в дверь. Отец поспешно входил, обнимал ее, внимательно смотрел в глаза:
– Девочка моя, как ты?
Нина зябко дергала плечами:
– Да ничего…
– Холодно? Сейчас печку растопим.
– Давай…
– Что-то Володя давно не заглядывал, – заметил как-то Арсений Васильевич, растапливая печку, – ты бы зашла к нему?
– Потом, – рассеянно сказала Нина, – потом зайду.
Арсений Васильевич повернулся к ней.
– Ниночка, что с тобой? Что ты такая?
У Нины задрожали губы.
– Папа…что же – теперь так всегда и будет? Темно, холодно, еды мало? Страшно?
Арсений Васильевич бросился к ней:
– Что ты! Что ты, радость моя! Конечно, нет! Наладится все, наладится!
– А мне кажется, папа, что теперь всегда так будет – трудно, голодно…
Арсений Васильевич обнял ее:
– Не надо так думать, Ниночка. Все у нас наладится.
– И Володька тоже, – расплакалась Нина, – он… знаешь… какой-то не такой последнее время! Ты говоришь – не заходит! Я у него была вчера! Сидит, свой кукольный театр перебирает – и молчит! И на меня не смотрит! Я говорю, пойду тогда, он только головой кивнул, и все! Я ему не нужна больше! Ну и ладно… и он мне тоже.
Арсений Васильевич озадаченно посмотрел на дочку.
– Ну, Нина… так нельзя. А ты спросила – что с ним такое?
– Спросила, конечно! Глаза отвел и снова за свой театр. Ну и пусть со своим театром возится! Я знаю, что случилось! Потому что все стали друг другу враги!
Смирнов вздохнул:
– Нина, Нина…
Он накрыл на стол, вскипятил чайник:
– Давай поедим.
Нина медленно жевала хлеб. Арсений Васильевич украдкой смотрел на нее и растерянно думал, что скоро – все, хлеб кончится и у них… конечно, долгое время в лавке были какие-то запасы, Арсений Васильевич поступил очень умно, когда в самом начале этого кошмара пошел и сдал товарищам все, что у него было… все, да не все, конечно, в подвале оставались припасы, и в разных местах квартиры было припрятано кое-что… да и Лиде тогда удалось отнести и муки, и картошки, и сахару, и разных круп. Но теперь – все, надо что-то придумывать. Он устроился на службу, ведет дела в государственном магазине, там дают жалкий паек, а девочку надо кормить… надо будет начинать менять вещи, вечером прикинуть – что именно и как.
Нина поставила чашку.
– Папа… хлеба у нас почти не осталось. Вот там в буфете – последний кусок, на завтрак. Завтра испеку пирожки из остатков муки – и все.
– Да придумаем что-нибудь, Ниночка! – бодро сказал Арсений Васильевич.
В дверь робко постучали. Арсений Васильевич встал и открыл.
– Можно?
Арсений Васильевич посторонился. Володя неловко протиснулся в комнату.
– Я к вам… можно?
– Можно, конечно, Володенька. Что не заходил давно? – спросил Арсений Васильевич, скрывая тревогу.
Володя поежился. Нина поставила еще чашку.
– Садись с нами чай пить?
– Нет, спасибо… только что пил.
– Ну тогда так посиди.
Володя неловко сел на краешек стула.
Арсений Васильевич не отрываясь смотрел на мальчика. Худенький, бледный – это понятно, сейчас они все такие, и Нина тоже похудела – похудеешь от такой жизни…
– Как дома, малыш?
Володя поднял голову и сглотнул:
– Все хорошо. Арсений Васильевич, мама спрашивает – не поможете ли вы поменять… вот часы, папины?
– Давай посмотрю… оставь, попробуем. Скажи маме, я к ней потом зайду. А ты что бледный такой?
– Нет-нет, все в порядке, Арсений Васильевич… Спасибо.
Арсений Васильевич вздохнул. Ну ладно, может быть, попьет чайку, разговорится… Он отошел к комоду убрать часы.
Нина вскрикнула, Арсений Васильевич резко повернулся.
Володя клонился набок, потихоньку сползая со стула. Смирнов бросился к нему и успел подхватить.
– Что ты, мальчик мой?
Он довел Володю до кресла, почти дотащил. Усадив, потрогал лоб – холодный, совсем холодный, на виске капелька пота.