Чтение онлайн

Когда-то придется говорить с ним об этом…

– Я чего пришел… Попросить хочу. Сегодня нужно обязательно тебе из Солнечного уехать. Ты же видишь, мы собрались…

– Я уже догадался, Фим.

– В общем, вот. Ты уезжай, ладно? С Надей. Она обрадуется… и Светлана Анатольевна. Договорились?

– Это опасно – то, что вы задумали?

Фима покачал головой:

– Нет. Не думаю. В этой стране только переедание опасно.

– Знаешь, мне Надя вчера сказку напомнила, которую я ей в детстве рассказывал.

Про желудиного человечка. Можно я тебе расскажу? Стало быть… Жил в лесу желудиный человечек. Ну, так себе человечек. Не трус и не герой, не злой и не добрый. Ни с кем особо не дружил, ничего особо не любил. Промышлял тем, что цветочную росу диким пчелам сбывал. Так бы он и жил в своем просторном дупле, но однажды в лес пришла огромная страшная свинья и обосновалась прямо под дубом желудиного человечка…

– Ты извини. Не до того сейчас. Расскажешь как-нибудь.

– Сказка короткая.

– Правда же, не до того.

Отец посмотрел в окно, на невысокую яблоню, покрытую редкими бурыми листьями.

– Фима, это и для вас не опасно и… для других?

Ах, как сопротивляется душа такому разговору с отцом! Как не хочет пускать его глубже, еще на шаг, на шажок. Нельзя туда, запретная зона, проход закрыт, назад!

– Не опасно.

Фима смотрел на ту же яблоню, на ее бурые, не желающие падать листья, еле заметно подрагивающие от дуновения воздуха – осень на них дышала.

– Прошу тебя, очень прошу – поезжай в Любореченск.

– А ты к нам приедешь?

– Не знаю. Может быть. Да, приеду. Приеду. Обещаю.

– Света стол накроет. Она готовит замечательно, правда. Да ты должен был заметить. Она никогда не упрекнет тебя… Да о чем я? В чем тебя-то упрекать можно?

Прости, несу и с Дону и с моря. Что приготовить ей? Ты что любишь? Никак не признаешься.

Фима порывисто встал, шагнул к выходу.

– Обещаю, приеду. Если ты уедешь сейчас.

Ну ладно, да! Они хорошие люди, эта его возможная семья: отец, Надя, мачеха Света. Только мало этого. Мало. Что ему, Фиме, там делать, с этими хорошими пустыми людьми? Что там вообще может быть? Придет он туда жить – а для чего?

Копошиться в мещанском муравейнике? Пустота, ведь пустота беспросветная. Дом-семья-работа, квартира-машина-отпуск… Вписаться в никчемную эту жизнь – сделаться как все?

Ефим вышел во двор и понял: что-то случилось. Значит, не показалось, что голоса в доме, которые слышал, проходя через прихожую, звучат настороженно.

Женя Супрунов тащил ведро с картошкой, расплескивая воду себе под ноги. Следом за ним растревоженной гусыней, отведя назад плечи и уставившись взглядом себе в живот, топала Юля. Возле нее неловко семенил Лаполайнен, как танцевальный кавалер, отогнув локоть, предлагая Юле взять его под руку.

– Обопритесь, вот, вот, обопритесь.

Мимо Фимы, навстречу Юле, пробежал ее муж Сергей. Обнял ее сбоку, за ручку взял, повел в дом.

Лапа оглянулся на открытую, встроенную в ворота дверь, перед которой стояли Антон и Саенко. Его тихо окликнули со второго этажа:

– Давай сюда.

Подойдя к Фиме, Лапа пробурчал:

– Идем. Сказали всем внутрь идти.

– Что случилось? – спросил его Ефим.

– Менты, – тем же ворчливым тоном ответил Лапа.

Из дома снова позвали, теперь их обоих:

– Чего встали там? Сюда идите.

Антон обернулся во двор. Лицо его было напряжено, будто судорогой его свело.

Никогда раньше не видел Ефим такого лица у Антона.

Лапа ушел. Фима сделал было шаг к крыльцу, но остановился. В дом идти не хотелось. Размял круговым движением шею. Нащупал жетон Владычного Стяга через ткань футболки. Палец скользнул по ребрышкам цифр личного номера. Подумал: “Испортили все, козлы”.

– Милиция там, слышал уже?

Сзади подошла Надя. Встала близко – Фима уловил запах ее духов. Надо было ей сказать, чтобы не душилась, хотя бы не так сильно. Без этого ее карнавала на голове выглядит куда приличней, а все же зря она здесь, не к месту.

– Большая куча ментов. Два автобуса. Я из окна смотрела. Эти, знаешь, маски-маски.

– Сдвинула узел платка поглубже под подбородок. – Знаешь, на этот раз меня близость ментов почему-то не веселит. Как той ночью, помнишь, там вон, на вышке, – кивнула в сторону рекламного экрана, скомканной радугой мерцающего над крышами.

– Как думаешь, это от времени суток зависит или от количества ментов?

В висках у Фимы застучало, побежали, заторопились бронзовые паучки. Сейчас будут плести свои чугунные паутинки. Не пошла бы носом кровь. Давно не было.

Вспомнил, как сидели у Крицына.

Обиженный пухленький Крицын. Смотрит, как Карлсон, которого отлупил Малыш. Злит не столько словами своими – одним этим взглядом. Надя курицу уплетает. На стенах фотографии – кусочки драгоценной Крицынской жизни. Закрылся в своем теремочке.

Чики-домики, я ни при чем. А тут к нему – без спросу, как к себе домой, страшная, под стяги вставшая, детвора. “Поговорить хочу. Любопытствую понять”.

А понять-то и нечем. Не осталось в ожиревшем мозгу нужной извилинки, за которую зацепиться бы могло болючее это, неизлечимое понимание: не нужны больше, Крицын, никому твои трухлявые драгоценности. Не подманишь на них даже собственных детей.

Его коттедж недалеко отсюда, через пять дворов.

Надя:

– Идем к отцу?

– Нет, ты иди, я тут…

– Так твои же сказали всем со двора уйти. Батюшка Никифор выглянул, велел закрыться и сидеть тихо. Пойдем.

– Надя, вам сейчас уйти надо. Выпустят, думаю. Они вообще где, менты?

– Там, подальше, с одной и с другой стороны. Идешь, нет?

– Я отца уговорил, чтоб он в Любореченск уезжал. Он же, наверное, не знает еще про ментов. Я только что от него. Он на лоджии. Ты пойди к нему и уходите. Может, вообще не тронут – мимо пройдете, заболтаешь его… Я его уговорил.