Чтение онлайн

Петельников встал, создавая вторую паузу. Он прошелся по дежурке. Графин с водой, свежие газеты, неполитые цветы... На стенах висят правила по технике безопасности и картина неизвестного художника - коровы на лугу. Инспектор постоял разминая ноги ритмичным покачиванием тела. Засада... Кто сказал, что выжидают только в засадах? На допросе тоже выжидают. В засаде ждешь человека, на допросе - признания. Что-то Закаблук знал, поэтому и ухмыльнулся.

–  Семен Иваныч, давай откровенно, а?

–  Ты мне не сродственник.

–  Я тоже скажу откровенно, а?

–  Послушать могу...

–  Если откровенно, то тебя, Семен Иваныч, нужно гнать с комбината немедля к едрене бабушке.

Закаблук изумленно повел носом. Его глазки, застеленные неведомой дымкой, прозрачно остекленели.

–  Это за чего же?

Инспектор стремительно двинул к нему стул, прижавшись плечом к его плечу:

–  Сколько ты за десять лет съел государственных бычков?

–  Я не волк...

–  В виде вареного мяса и в форме копченой колбасы, а?

–  После еды к весам не хожу.

–  Наверное, стадо сжевал, а? Ешь казенных быков, работаешь десять лет бригадиром... И что?

–  А что?

–  Приходит посторонняя баба и спасает бычков от падежа. Не позор ли? Думаешь, начальник выхлопотал тебе выговорешник за пьянство? За то, что опозорил комбинат на всю страну.

–  Он самолично сказал?

–  Да об этом весь комбинат говорит! Что там комбинат... В министерстве колбасной промышленности шушукаются. Мол, Закаблук-то с этой бабой-то не вместе ли сработали...

–  На фиг такой график, - разозлился бывший бригадир.

Лицо налилось кровью, но стало не красным, а каким-то сизым, припорошенным белым налетом. Нос вроде бы увеличился, ошалело раздуваясь от воздуха, который Закаблук втягивал бесконечно и не выдыхал, девая его неизвестно куда.

–  И что обидно, Семен Иваныч... Помогла бы она бычкам лекарством, уходом, какими-нибудь витаминами. А то ведь взглядом, как деревенская колдунья.

–  Ни хрена не взглядом! - окончательно рассвирепел Закаблук. - Глаза не вилы, в бок не колют.

–  А чем же? - тоже вроде бы распаляясь, крикнул инспектор.

Теперь Закаблук придвинулся к нему плотней, наступая плечом и узким, прямо-таки бодливым лбом. Нос подъехал к лицу инспектора, как утка подплыла.

–  Примечаешь на физиономии отметину?

На его скуле проглядывался уже пожелтевший овал.

–  Да, бывший синячок.

–  Бык угостил.

–  За что?

–  Корм ему задавал. Я чуть коньки не отбросил. А у меня в бригаде баб полно. Визжат на весь комбинат.

–  Что ж это за быки?

–  Привезли такой гурт. Злющие, с кольцами в носу. За ставку-то рисковать жизнью. Понимаешь ход моей обиды?

Инспектор задумчиво вытащил сигаретку, позабыв, что он не курящий. Осталось задать последний вопрос, контрольный, чтобы проверить свою догадку:

–  Ну, и не кормили?

–  Рисковать-то своими потрохами...

–  Что потом?

–  Какие подохли, какие отощали. А когда пришла эта, телетюпка, бычков-то других пригнали, небодучих.

Петельников таки закурил, уже не ради беседы - для себя. Вечером идти в бассейн - там выдохнет весь никотин. Неужели разозлился? Неужели из-за бычков?

–  Сколько подохло-то?

–  Не считал.

–  Семен Иваныч, а какой у вас тут самый дешевый продукт?

–  Студень из хрящей да хвостов.

–  Знаешь, чего я сейчас попрошу у директора?

–  Палочку копченой колбасы, - расцвел Закаблук.

–  Нет, я попрошу истолочь тебя на студень.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Есть люди, вроде Калязиной, у которых запечатана душа. Чем, кем и зачем - не знаю, но этому нет ни смысла, ни оправдания. Допустим, этой душою никто в свое время не занялся. Но ведь на нее ежедневно и ежечастно жизнь льет свою благую влагу. Люди своими хорошими черточками, дети своей непосредственностью, цветы и травы своей красотой, солнце своими лучами...

Поэтому неправда, что ее некому распечатать. Не хотят, - она же запечатана.

Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Думаю, что эгоизм - это естественная форма существования индивида, поскольку любить ближнего больше себя так же смешно, как отгрызть собственную руку. Гляньте на природу... Желтенькие и нежные цыплятки слабенькими клювиками забивают своих же собратьев насмерть. А ведь у людей кулачищи. А дикие животные? Стройные, поджарые, молодые... Потому что они эгоисты и живут по законам естественного отбора. А мы сморкаемся, увидев больного. Выжимаем слезу при виде убогого. Спасаем жизнь заведомому идиотику. Гуманизм? Нет, вырождение общества и засорение генофонда, что в конечном счете приведет к вымиранию человечества.

С л е д о в а т е л ю Р я б и н и н у. В молодости я плавал. Однажды шли мы южными широтами. Жара была такая, что будто не морем идем, а пустыней едем. Откуда-то на корабле появился странный темный человек. Он ходил промеж матросов и вроде бы кого-то искал. Затем говорит: "Его здесь нет". И куда-то исчез. Мы искали его, но он пропал, как в воду прыгнул...

Позже выяснилось, что в этот день и в этот же час умер отец капитана. Последние мысли умирающего были о сыне, и перед смертью он сказал про сына: "Его здесь нет".

Вы можете это объяснить?

Уважаемый гражданин Сухотов! К сожалению, ничем, кроме сильной жары, я этот случай объяснить не могу.

Воздуха, настоянного на осени, осталось шагов на двадцать - до распахнутых металлических воротец. Рябинин вдыхал глубоко, разминая грудь легкой и приятной болью. Воздух тут отчего? Кислород же безвкусен. Пылинка с земли, водинка с травы... С желтого листа, с мокрого ствола...

Двадцать шагов кончились. Остался последний, который вынес бы его за ворота, на асфальт и бензин. Последний шаг остался и человеку в синем плаще и темной шляпе, идущему по соседней дорожке, тоже впадающей в эти воротца. Рябинин улыбнулся. Человек хотел ответить улыбкой, но тень, неприятная ему самому, не пустила ее дальше уголка губ. Посуровел и Рябинин.