Долгое дело
Шрифт:
– Еще не знаю.
– Тогда вы идете со мной.
– Куда?
– В гости к Рябинину.
И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Сегодня в суде видел такую картину. Показания давал единственный очевидец автонаезда на человека. Вдруг он обрывает свои показания: "А мне пора на работу". Судья объясняет, что работа подождет, что ему этот день оплатят, что он обязан дать показания и в этом его долг гражданина... "Нет, работа важней", - не согласился свидетель и на виду ошарашенной публики вышел из зала.
Так есть ли труд мера всего? Да этот свидетель ради своей работы загубит все святое...
Наверное, на улице Рябинин ее бы не узнал.
Волосы остались светлыми, платиновыми, но потеряли металлический блеск. Прическа - он не помнил, какая была, но теперь ее обширный лоб закрыт жеманным валиком. Брюки на полноватой фигуре сидели отменно. Вроде бы палевая легкая кофточка, как облачко. Вот оно что: брюки, кофточка и волосы в один цветовой тон. И шляпа цвета нечищенного серебра. Она, видимо, любила широкополые шляпы. А где же бордовая?
– Я, Сергей Георгиевич, полагала, что с вами больше не встречусь.
– Мир тесен, Аделаида Сергеевна.
– Да, как ваш кабинетик.
Рябинин всматривался. Удивлена вызовом, испугана, напряжена, растеряна? Равнодушна - не спокойна, а именно равнодушна. Но почему? Виновного человека вызов в следственные органы настораживает, невинного - удивляет. Она же равнодушна. Маска, это уже нацепленная маска. Но ведь невинный человек маску цеплять не станет.
– Что вас интересует, Сергей Георгиевич? - смиренно спросила Калязина.
– Как всегда - правда.
Он помнил первый допрос - там тоже было смирение до тех пор, пока она не догадалась, что у него нет доказательств.
– Вы же знаете, я говорю только правду.
Рябинин улыбнулся - намеренно и откровенно, чтобы возмутить ее покой. Но Калязина тоже улыбнулась - намеренно и откровенно показывая, что в мире еще нет такой иронии, которая бы ее задела.
– Тогда расскажите, что вы делали пятнадцатого июня.
Он попал... Калязина замешкалась - на секунду, на почти неуловимый миг, в который она непроизвольно повела взглядом, расслабила щеки и разомкнула губы для бессознательного ответа. Она! Конечно, она.
– Я не помню. Вероятно, была на работе...
– А шестнадцатого июня?
– Помню. Утром пришла на работу, где пробыла до обеда. Потом ходила в детский садик на вспышку коклюша. В девятнадцать часов вернулась домой.
Вот как: не в семь часов, по-обиходному, а в девятнадцать, по-вокзальному, по-военному.
– Тогда уж в девятнадцать ноль-ноль, - улыбнулся Рябинин еще той, намеренной и откровенной улыбкой.
Она! Не помнит пятнадцатое июня, но хорошо помнит шестнадцатое. Как не помнить - бриллиант украли шестнадцатого, поэтому алиби на этот день приготовила и не ждала, что он спросит про пятнадцатое. Конечно, она!
– Кто может подтвердить ваше алиби?
– Справьтесь в санэпидстанции, в садике...
Петельников уже справился - все верно. Но ее путь в детский садик лежал мимо ювелирного магазина.
Рябинин вдруг огляделся в своем маленьком кабинете, словно что-то потерял. Вопросы, у него кончились вопросы, да их и не было, кроме двух. Он надеялся на импровизацию, которая почти всегда удавалась. Но не с Калязиной.
– Вас не удивила проверка алиби? Вы не интересуетесь, зачем вас пригласили? - вдруг спросил он.
– Я знаю.
– Ну и зачем?
– Какой-нибудь пустяк.
– По пустякам я не вызываю.
– А по серьезным преступлениям повесткой не вызывают.
– Как же?
– А то вы не знаете, - улыбнулась она спокойнейшей улыбкой. - Хватают на месте преступления, забирают дома, задерживают на работе...
– Да, убийцу, - согласился Рябинин и, впершись давящим взглядом в ее глаза, во мрак ее зрачков, добавил стихшим голосом: - А в случае, например, кражи бриллианта вызывают повесткой.
Мрак зрачков не дрогнул, да он этого дрожания и не рассмотрел бы... Не убежал ее взгляд, не шевельнулись губы, и не легла на лоб испарина... Тень, по щекам скатилась странная, не темная, но все-таки тень - как птица пролетела за окном. И он вспомнил такую же тень и ту же мысль о заоконной птице во время первого ее допроса - тогда Калязина говорила про шубу...
Она! Она украла и шубу, и бриллиант.
– Не понимаю вашего странного примера, - почти жеманно сказала Калязина, равнодушно отворачиваясь.
Столько спокойствия. Откуда оно? Почему? Неужели возможно быть спокойным, совершив тяжкое преступление?
И все-таки был у него один хороший вопрос:
– Скажите, шестнадцатого июня вы заходили в ювелирный магазин?
– Нет не заходила.
Хорошо. Сейчас он запротоколирует ее ответ. Очень хорошо. Если бы она призналась в посещении магазина, то поиск свидетелей становился бы бесполезным. "Да, была. Да, бриллиант смотрела. Ну и что?" А теперь свидетель, если таковой отыщется, уличит ее во лжи. "Как не были, когда я вас видел". Нет, она не умная - она хитрая.
И промелькнуло, исчезая...
...Хитрость - признак умишка. Простота - признак ума...
Рябинин отрешенно глянул в протокол, силясь что-то додумать или вспомнить.
И промелькнуло вослед, исчезая...
...Простота - зеркало души. Хитрость - зеркало душонки...
Был у него еще один вопрос, глупый: "Скажите, пожалуйста, это вы украли бриллиант в ювелирном магазине?"
– Прочтите...
Она спокойно - все спокойно - подписала текст и лениво потянулась за шляпой.