Чтение онлайн

– Вы слышали, этот несчастный сидит в том самом каземате, в котором сидел Костюшко. Странное совпадение!

Из уст в уста передавали сочиненное Некрасовым двустишие:

Плохо, братцы. Беда близко,

Арестован пан Огрызко!

На следующий день Сераковский зашел к редактору "Современника", у которого в то время сидел Тургенев.

– Сочувствую, Зигизмунд Игнатьевич, и возмущаюсь до глубины души! Чернышевский пожал Сераковскому руку.

– Я не слишком хорошо знаю господина Огрызко, - сказал Тургенев, однако считаю своим долгом направить государю вот это письмо.
– Он протянул Сераковскому исписанный лист бумаги.
– Может быть, вас заинтересует содержание.

– Конечно, Иван Сергеевич.

"Заключение лица невинного, - прочел Зыгмунт, - если не перед буквой, то перед сущностью закона, запрещение журнала, имевшего целью самостоятельное, то есть единственно разумное соединение и примирение двух народностей, - эти меры, и другие с ними однородные, опечалили всех искренно преданных Вашему величеству людей, устрашили возникавшее доверие, потрясли чувство законности, столь еще, к сожалению, слабое в народном нашем сознании, отсрочили эпоху окончательного слияния государственных и частных интересов, того слияния, в котором власть находит самую надежную для себя опору. Никогда еще, государь, в течение последних четырех лет, общественное мнение так единодушно не выражалось против правительственной меры. Не позволяя себе судить, насколько следует дальновидному правительству принимать во внимание подобные выражения, считаю своею обязанностью повергнуть этот факт на обсуждение Вашего величества".

– Это копия. Подлинник я уже направил во дворец, - сказал Тургенев.

– Вы смелый, честный и справедливый человек, Иван Сергеевич! Сераковский пожал Тургеневу руку.
– Спасибо вам от всех поляков!

– Ну, полноте, Сигизмунд Игнатьевич, каждый на моем месте поступил бы так же.

– О нет! Извините! Я знаю немало весьма влиятельных поляков, проживающих в Петербурге, которые даже боятся рта раскрыть в защиту своей газеты и ее издателя.

– Что касается Иосафата Петровича, то он, говорят, не испытывает особых неудобств в крепости, - сказал Чернышевский.
– В свой каземат он требует лучшие вина и стол от ресторатора Обрена... Надеюсь, все обойдется благополучно.

– Думаете, опять разрешат газету?
– спросил Сераковский.

– Нет, Зигизмунд Игнатьевич. Выпустят господина Огрызко.

Чернышевский оказался прав. Менее чем через три недели Огрызко уже был на свободе. Заключение в крепости не отразилось на его служебной карьере. Вскоре начальник департамента горных и соляных дел представил его к производству в следующий чин - надворного советника. А в одной из столичных газет появилось скромное объявление: бывший издатель "Слова" извещал подписчиков, что по не зависящим от него причинам издание газеты прекращается.

Большая пятикомнатная квартира имела два входа - парадный и черный. В этот вечер все заходили со двора, убедившись, что поблизости никого нет. В квартире раздавались три коротких звонка, и Сераковский шел открывать дверь.

– Вечер добрый, Виктор. Ты принес, что обещал?

– Конечно, Зыгмунт!

– Здравствуй, Погорелов! Почему сегодня без товарища?

– Его заставили дежурить в клинике.

– Казимир, раздевайся и проходи в столовую.

Постепенно квартира наполнялась офицерами разного рода оружия. На длинном раздвинутом столе шумел знакомый ведерный самовар, на конфорке стоял расписной чайник с заваркой, а на подносе - разнокалиберные чашки и стаканы.

Сераковский продолжал встречать гостей.

– Здравия желаю, проходите!.. Шинели придется положить на софу. На вешалке мест уже нету.

– Пора бы и новой обзавестись!.. Кому отдать бутерброды? Яблоки мытые.

– Новицкий! Как тебе не стыдно? Живешь рядом, а опаздываешь!

– За мной какой-то подозрительный тип увязался, и мне пришлось покружить по улицам, пока его отвадил.

Прибежал запыхавшийся пехотный поручик, толстый, несмотря на молодые годы, с упитанным румяным лицом, сын помещика из-под Ковно.

Соблюдая правила конспирации, собирались долго и, пока ждали остальных, много курили, обличали редактора "Русского вестника" Каткова, как поборника обскурантизма, толковали о политике.

– Ускорить переход от настоящего положения к лучшему может только революция...
– доносился чей-то голос из одного угла.

– В основе моего желания, господа, - слышалось из другого, - лежит достижение равномерного распределения богатств в народе. Кое-кто считает, что для этой цели необходимо полное отчуждение собственности, но я думаю, что подобная мера преждевременна...

– Выборное правление, упразднение сословий, полная свобода совести и слова...

– Неужели, чтобы поднять восстание, мы будем ждать второй Крымской войны?
– Молоденький военный поймал проходившего мимо Сераковского и повторил вопрос: - Я хотел бы услышать твое мнение, Зыгмунт.

– Как патриот отчизны, я целиком поддерживаю тебя. Но как офицер, как человек, прослуживший девять лет в войске, увы, не могу с тобой согласиться. Мне кажется, что для успеха дела все-таки нужна война или...
– он помедлил, - революция в самой России.

В одной из комнат выбранный казначей собирал взносы - пять процентов от офицерского содержания. Он же принимал пожертвования в пользу польских эмигрантских учреждений. Пожертвований было мало, молодые слушатели академий сами едва сводили концы с концами.

– Господа, собрались все. Прошу к столу, - пригласил Сераковский. Но прежде чем открыть заседание, разрешите представить вам поручика Соболевского из Инженерной академии. За него ручаются Ян Станевич и Николай Новицкий. Отныне Иван Соболевский является членом нашего кружка и предупрежден о необходимости хранить все увиденное и услышанное здесь в строгой тайне.

Пока все усаживались, отодвигая стулья, Сераковский стоял, держа в руках номера "Колокола", принесенные служащим Публичной библиотеки Виктором Калиновским. Библиотека получала многие запрещенные издания, и Калиновскому удавалось иногда уносить их с собой.

– Как обычно, - сказал Сераковский, - мы начнем свое заседание ознакомлением с последними выпусками свободной русской газеты.

Громко и отчетливо он прочел несколько заметок, и среди них одну, принадлежащую перу Искандера. Голос Сераковского слегка дрожал, когда он дошел до места: "...мы не желаем полного расторжения двух народов. Нам кажется, что Польша и Россия могут идти одной дорогой к новой свободной, социальной жизни".