Чтение онлайн

Это признание одного из юных наркоманов было приведено в 1986 г. в популярном советском еженедельнике. Но вот предостережение, что такая опасность может появиться. Оно звучит в «Морфии» (1927 г.):

«Душная ночь. Будет гроза…

Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от морфия: «…большое беспокойство, тревожное, тоскливое состояние, раздражительность, ослабление памяти, иногда галлюцинации и небольшая степень затемнения сознания…»

Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать — о, какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!

«Тоскливое состояние»!..

Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не «тоскливое состояние», а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!

Смерть от жажды райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги…

Смерть — сухая, медленная смерть…

Вот что кроется под этими профессорскими словами, «тоскливое состояние» {74}.

Что представляет собой «Морфий»? М. Булгаков построил его в виде дневника врача Сергея Васильевича Полякова, заболевшего наркоманией. Записи охватывают всего лишь год с небольшим — от января 1917 г. по февраль 1918-го, когда Поляков уходит из жизни… Полагаю, что весьма широкое цитирование дневника Полякова уместно в этой книге, ибо, помимо всего прочего, «Морфий» (первоначальное авторское его название «Недуг») — ценнейший медицинский трактат.

«Итак, три человека погребены здесь под снегом: я, Анна Кирилловна — фельдшерица-акушерка — и фельдшер».

И вот случай, который станет фатальным, проведет роковую черту, вот губительные минуты.

«15 февраля.

…Я собирался ложиться спать, как вдруг сделались боли в области желудка. Но какие!…

Со стоном добрался до кухни….. Боли прекратились через семь минут после укола. Интересно: боли шли полной волной, не давая никаких пауз, так что я положительно задыхался, словно раскаленный лом воткнули в живот и вращали. Минуты через четыре после укола я стал различать волнообразность боли… (приводится рисунок волн. — Ю. В.).

Было бы очень хорошо, если б врач имел возможность на себе проверить многие лекарства. Совсем иное у него было бы понимание их действия. После укола впервые за последние месяцы спал глубоко и хорошо…..

16 февраля.

… Сумерки наступают рано… Вечером пришла боль, но не сильная, как тень вчерашней боли, где-то за грудной костью. Опасаясь возврата вчерашнего припадка, я сам себе впрыснул в бедро один сантиграмм».

Так в облике спасительного средства подкралась необратимая болезнь… Увы, пока Поляков рассматривает действие наркотика лишь с позиции исследователя, причем, в сущности, иллюзия опыта па себе напоминает обычное первоначальное любопытство жертв наркомании. Ведь и их, как правило, приводит к беде соблазн необычных ощущений.

«1 марта.

Доктор Поляков, будьте осторожны! Вздор…

Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием…

2 марта.

Слухи о чем-то грандиозном. Будто бы свергли Николая II…»

Высшая точка… Необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности… Спал глубоко и хорошо-Доктор Поляков пока во власти лишь приятных ощущений от укола морфия, что так характерно для маски этой болезни. А между тем поезд в бездну уже двинулся, возврата не будет… «19 марта.

Ночью у меня была ссора с Анной К.

— Я не буду больше приготовлять раствор… Не буду. Вы погибнете…

— Да что я, морфинист, что ли?

— Да, вы становитесь морфинистом.

… Пошел в спальню. Посмотрел. На донышке склянки чуть плескалось. Набрал в шприц — оказалось четверть шприца. Швырнул шприц, чуть не разбил его и сам задрожал. Бережно поднял, осмотрел — ни одной трещинки…

Представьте себе, не вытерпел, пошел к ней. Постучал в ее флигеле в освещенное окно…

…Через час я был в нормальном состоянии. Конечно, я попросил у нее извинения за бессмысленную грубость. Сам не знаю, как это со мной произошло. Раньше я был вежливым человеком.

Она отнеслась к моему извинению странно. Опустилась на колени, прижалась к моим рукам и говорит:

— Я не сержусь на вас. Нет. Я теперь уже знаю, что вы пропали. Уж знаю. И себя я проклинаю за то, что я тогда сделала вам впрыскивание…

…В сущности говоря, мне понятно ее беспокойство… Но маленькая привычка ведь не есть морфинизм?..»

Да, беспокойство и страх уже шевельнулись в душе. Однако Поляков пытается убедить себя, что это еще не морфинизм. Хотя только что пристрастие владело им, и оно уже не отпустит его. Через три недели доктор Поляков прибегает к кокаину…

«9… апреля. Черт в склянке…

Действие его таково:.

При впрыскивании… почти мгновенно наступает состояние спокойствия, тотчас переходящее в восторг и блаженство. И это продолжается только одну, две минуты. И потом все исчезает бесследно, как не было. Наступает боль, ужас, тьма. Весна гремит, черные птицы перелетают с обнаженных ветвей на ветви, а вдали лес щетиной ломаной и черной тянется к небу, и за ним горит, охватив четверть неба, первый весенний закат.

Я меряю шагами одинокую пустую большую комнату в моей докторской квартире….. Сколько таких прогулок я могу сделать? Пятнадцать или шестнадцать —.не больше. А затем мне нужно поворачивать и идти в спальню. На марле лежит шприц рядом со склянкой. Я беру его и, небрежно смазав йодом исколотое бедро, всаживаю иголку в кожу. Никакой боли нет. О, наоборот: я предвкушаю эйфорию, которая сейчас возникнет. И вот она возникает… Но вот мгновение, и кокаин в крови по какому-то таинственному закону, не описанному ни в какой из фармакологии, превращается во что-то новое. Я знаю: это смесь дьявола с моею кровью… Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках… а потом оно проваливается в бездну, и бывают секунды, когда я мыслю о том, что более доктор Поляков не вернется к жизни…»