Докер
Шрифт:
«Опять ей некогда!..»
— Ну, а своего отца тоже не знаете?.. Или позабыли, как он выглядит?
Глаза ее вдруг вспыхивают и начинают полыхать лихорадочным огнем. Нет, она все такая же!
— Я вам еще в тот раз объяснила: нет у меня никакого отца.
— А что же вас тогда привело ко мне?
— Пустячное дело.
— Я готов сделать его… ради не признаваемого вами отца! — И я делаю шаг, давая ей понять, что торчать посреди улицы нам не очень-то удобно.
— Пусть будет по-вашему, — говорит она, идя рядом, торопливо раскрывая портфельчик. — Вот, передайте гражданину Саакову. — И она протягивает мне связку ключей. — Скажите ему, что он может вернуться домой, прожить там до моего возвращения. Но пусть за это время сыщет себе квартиру. Я бы это сделала и через кого-нибудь другого из грузчиков, но, к сожалению, кроме вас, никого здесь не знаю.
Остановившись на тротуаре, я беру у нее ключи, подкидываю на руке.
— И куда вы едете, если это не секрет? Может, он спросит? — Смотрю на нее с любопытством.
— К сожалению, — вздыхает она, — не на строительство Днепрогэса, не на Харьковский тракторный, не на другую стройку пятилетки!.. Просилась, написала десяток заявлений — не пускают, говорят, поедешь с комсомольской бригадой в колхозы Гянджинского района…
— И надолго?
— Пока не уберем весь хлопок до последнего коробочка! До ноября — декабря.
— Да, трудная это, должно быть, работа, — говорю я. — Много ли соберешь хлопка за день?
— Если научиться — много. Некоторые собирают по сто килограммов за день. Но для этого надо иметь крепкую поясницу. Ведь все время приходится нагибаться и разгибаться. Кроме хлопка, конечно, мы будем заниматься культработой. Попробуем открыть избы-читальни, провести всюду радио.
— Да, — говорю я, — это все, должно быть, интересно.
— При условии, если браться за дело с сознанием: это необходимо, нужно. — Она вздыхает. — Не всем же вершить великие дела! Надо делать и простые, маленькие, с реальной пользой для страны.
— Вы, конечно, правы, — говорю я ей, позванивая ключами.
— Не всем это кажется!.. Многие у нас витают в облаках — больше декларируют о социализме и мировой революции, чем трудятся. С наибольшей пользой для дела! — Тут она начинает размахивать своим портфельчиком, как школьница. — Ну, мне пора.
А мне почему-то не хочется так быстро расстаться с нею. С Зарой интересно. Умница!
— Не хотелось бы вам сегодня пойти в кино? — вдруг выпаливаю я.
Она смотрит на меня таким испуганным взглядом, точно я ей предлагаю что-то очень нехорошее.
— Что вы, что вы! У меня столько работы! — Она кивает мне и тут же теряется в уличной толпе.
Некоторое время я еще стою на месте, а потом направляюсь в сторону поликлиники. Чувствую себя каким-то раздраженным. Не потому же, что Зара не захотела идти в кино? А другой причины как будто бы и нет.
Кажется, я впервые серьезно задумываюсь о себе, несколько заглядывая вперед, размышляю о той «наибольшей пользе», о которой говорила Зара. «А не донкихотство ли мое докерство? Разве там, на Западе, нет своих мальчишек, которые могут совершить у себя революцию без нашей помощи? Откуда тогда берутся красные фронтовики, коммунисты — французские, итальянские, испанские?»
С раздражением сую ключи в карман. С раздражением думаю о старом Саакове.
Когда я возвращаюсь из поликлиники, наши уже дома. Недавно была почта. Кто читает письма, кто строчит ответ, кто листает газеты. Ищу глазами Угрюмого старика, но его в бараке нет.
Позванивая ключами, я спрашиваю:
— Не знаете, ребята, куда ушел Сааков?
Никто не отвечает. Все заняты!
Читает письмо Киселев, уединившись у окна. Прочтет, посмотрит долгим взглядом на улицу, снова принимается читать. Улыбается.
Я подхожу к нему, кладу руку на плечо.
— Чего улыбаешься? Что пишет жена?
— Да, вишь ли, — сняли нашего председателя, судить собираются за пьянку и воровство. Срам-то какой, а?.. Пишет вот… прислали на его место мастерового из города…
— Я же говорил — наладятся дела и в вашем колхозе! Вернешься домой, станешь…
— Может, наладятся! — обрывает меня «С легким паром». — Но я, Докер, насчет того, чтобы вернуться, — сумневаюсь, стало быть. — Вдруг он вскипает: — Чтоб Алешка Зыков снова орал на меня?.. Грозил выкинуть из моего же дома?.. Не-е-ет! — И я вижу давно знакомое мне ожесточение в его сурово сжатых губах. Он отворачивается от меня, давая понять, что не желает дальше вести разговор.
Да, не человек, а порох!
— Тебе, конечно, виднее, — с виноватым видом говорю я и отхожу от него, чтобы больше не гневить. Видать, на всю жизнь обидели человека.
Читает письмо Чепурной, прикрыв по привычке левый глаз, поскребывая подбородок, тревожно посматривая на барак.
Закинув ногу на ногу, валяясь на топчане, читает Романтик, но — газету. Я ни разу не видел, чтобы он получал письма. Что — у него нет родных, знакомых? Загадочный он все-таки человек.
Увидев меня, Шарков что-то прячет под подушку, потом с равнодушным видом щурится по сторонам.
Только один Глухонемой старик, Иван Степанович, сидит надувшись, скрестив руки на груди. Нет ему еще ответа из Москвы, от Калинина. Я встречаюсь с ним взглядом. Он отворачивается, точно во всех его бедах виноват я.
Я прохожу мимо, спрашиваю у Чепурного:
— Мне не было писем?
— Нет, тебе пишут, — отвечает Чепурной и хочет меня обрадовать вестью: — Скоро у нас прибавится народу, легче будет работать. Едут знакомые станичники.
— Это что… которые тогда ночью своим ходом пришли? — спрашиваю я.
— Те самые! — Он подмигивает мне.
— А откуда они едут? — отложив газету, спрашивает Романтик.
— Да вот поехали устраиваться на работу в районы. Но, пишут, ничего там нет, вертаются назад. Будут у нас устраиваться грузчиками в артели. Ребята здоровые, хорошие работники. Так-то, товарищ Рамантек!
— А куда денут лошадей? — глядя в потолок, спрашивает Романтик.
— Каких лошадей? — Чепурной нехорошо смотрит на меня.
— Вот послушай «каких». Пишут в «Бакрабочем»: «В базарные дни в Барде, Евлахе, Тертере, Агдаме продаются целые табуны лошадей, пригнанных с Дона и Кубани кулаками. То же самое происходит и в Карабахе. За короткий срок здесь на базарах продано несколько сот лошадей». — Он отбрасывает газету в сторону. — Что скажешь на это?