Чтение онлайн

От омоложения отказался. После внеплановой реинициализации в 1992 году внутреннее состояние всецело нормализовалось. Улучшение возникло практически сразу. После полного исцеления было рекомендовано продолжить работу и активную деятельность.

В Круге отвечает за оборонную промышленность и армию».

Вот это жизненный путь – почти двести лет в армии! Живой декабрист! Если бы я от кого-нибудь услышала полгода назад, что буду допрашивать современника Пушкина, то… наверное, послала бы собеседника к Дьяволу. Или в психдиспансер.

Григорий Петрович проживал в густо увешанном мемориальными досками знаменитом «Доме на набережной», с видом на храм Христа-Спасителя. На двух фасадах этого исторического жилого комплекса размещено двадцать пять таких памятных знаков. Еще шесть оказались почему-то упрятаны внутрь подъездов.

Пройдя через хорошо оберегаемый вход и, подтвердив у охранника свою личность, доказав, что меня действительно ждут, я поднялась по лестнице и попала к дверям нужной мне квартиры. Дверь тут же раскрылась, и я увидела Григория Петровича. Это был высокий, крепкий мужчина, на первый взгляд лет сорока- сорока пяти. Только при внимательном взгляде можно было усомниться в его возрасте. Легкие, молодые движения и красивый, хорошо поставленный баритон плохо сочетались с усталыми и слегка снисходительными глазами глубокого старца.

После обычных приветствий и положенных по этикету ненужных разговоров о погоде, о дороге и о качестве охраны дома, меня пригласили к столу. Стол был сервирован старинным фарфором и какими-то замысловатыми серебряными изделиями, название которых я даже и не знала. Хозяин назвал все это «легким чаем». Что он понимал под чаем тяжелым, я боялась и думать.

– А можно посмотреть?

– Вообще-то вы не в музее, но что с вами поделать – смотрите. – Он вдруг усмехнулся. – Только руками не трогать.

– Я не буду.

– Не обижайтесь, но раньше к вещам относились по-другому. За каждой вещью вставала история. Даже если это была посуда. Вы не поверите, но, например, по советским тарелкам можно проследить перемены в политике властей.

Квартира действительно была похожа на музей. По стенам, между высокими книжными стеллажами, в красивых резных рамах были развешаны портреты военачальников, схемы сражений, стародавние карты и чертежи. Мебель тоже была старинная, в одной комнате – из резного мореного дуба, в другой – из карельской березы, а в кабинете – из черного дерева… Меня вообще поразил его кабинет. Особенно – письменный стол. Огромных размеров, двухтумбовый, он походил не на предмет мебели, а на какое-то архитектурное сооружение позапрошлого века, лишь по ошибке попавшее в жилую квартиру. Сидящему за этим столом было абсолютно невозможно дотянуться как до его противоположного края, так и до его боковых сторон. За таким столом я вполне могла бы представить себе генерала Скобелева, расстелившего карту местности и вспоминавшего о досадных ошибках интендантской службы и бездарный приказ командования, повлекший за собой отступление и сдачу позиций… И совершенно чуждыми элементом на этом столе смотрелся веселенький персональный компьютер и современная вазочка из белого металла. Это был блестящий полый цилиндр, утыканный редкими острыми коническими шипами. Все великолепно отшлифовано и все сверкало в свете настольной лампы. Такая вазочка абсолютно не вязалась со стилем и характером квартиры и ее хозяином. Вазочке было место, скорее, у какого-нибудь гота или металлиста. Хозяин держал там карандаши и шариковые ручки.

Над столом – маленькая фотография человека с красивым мужественным лицом. На мой немой вопрос Григорий Петрович ответил:

– Это бывший командир Челябинского авиапредприятия, болгарин Пикарий Иванович Иванов. Мы дружили, и он спас мою тогдашнюю семью от неминуемых репрессий. Тогда за мнимые грехи расстреливали. В заключении по моему делу следователь Влодзимирский так и написал: «Полагал бы расстрелять». И «расстреляли». А в сорок шестом за то же самое давали семь лет тюрьмы. Всего-то навсего. Милосердие «Фемиды» Берии – Вышинского – было поистине безгранично. Однако гуманность проявлялась и в сорок первом году. Так, после расстрела обвиняемых их родственникам, чтобы те меньше волновались, сообщали, что их муж, отец или сын осужден на десять лет заключения без права переписки. Какая трогательная забота о родственниках! Некоторые из них десять лет спустя после расстрела пытались выяснить судьбу своих близких. Как видите, я не слишком-то склонен идеализировать прошлое. А не с того ли началась ваша пресловутая перестройка? Только эстафету Влодзимирского и Берии перехватила группа Гдляна.

Я молча слушала.

– Так вот, про Пикария Иванова. Потом, после того, как меня «расстреляли», он исчез. Двадцать лет я разыскивал его следы и нашел. Мне пришла счастливая мысль связаться с Высшим авиационным училищем истребителей в Болгарии. И однажды я получил по почте пакет за подписью начальника училища генерал-лейтенанта Болгарской Армии, в котором высылалась мне полная биография этого человека. После начала Великой Отечественной войны он был отправлен на фронт. Летал сам и обучал молодых полетам на уникальном скоростном бомбардировщике. Погиб он в одном из воздушных боев, растратив весь боезапас и израсходовав все горючее. Легендарная личность.

– А как вы ушли? Я хотела сказать, как спаслись из той страшной Челябинской тюрьмы?

– Из Челябинского централа? Очень просто. Расстреливали обычно в подвальных камерах, удаленных от остальных обитателей. Почти повсеместно это происходило практически сразу после вынесения приговора. Когда за мной пришли исполнитель и два конвоира, я поработал с их сознанием, после чего мы поменялись одеждой с этим исполнителем. Это теперь при расстреле должен присутствовать прокурор, начальник и врач. Тогда было проще.

– Теперь не расстреливают…

– Да? Так вот, я заставил их подписать справку об исполнении приговора, после чего забрал все документы себе. Потом исполнителя взяли под руки и повели. А я шел следом, с заряженным револьвером в руке. Когда мы пришли в расстрельную камеру, этого человека поставили на колени, и я ударил его рукояткой по затылку. Он потерял сознание, и его голова свесилась на грудь. Затем я приставил дуло нагана к его затылочной ямке и два раза нажал на спусковой крючок. Обычно выстрел бывает один – трудно промахнуться, если стреляешь в затылок в упор. Был человек – и нету... Одна пуля прошла навылет – между глазом и носом, а другая – через другой глаз. Лицо было обезображено. Потом я беспрепятственно миновал все посты и ушел менять личность.

– А что вам запомнилось в тот момент особенно ярко?

– Опилки! Обычные древесные опилки на полу расстрельной камеры. Весь пол был усыпан. Без опилок никаких расстрелов не проводилось – прострелить голову – это кровищи-то сколько! И доски по стенам. Это от пуль, чтобы не рикошетировали.

– А кто рядом, на другой фотографии?

– А это Виктор Рудаков. Он воевал вместе со мной, летал на штурмовике ИЛ-2, был ранен, но остался жив, вернулся в строй. Виктор Иванович все годы нашего знакомства поражал меня своей эрудицией и энциклопедическими знаниями, он был прекрасным музыкантом, художником, блестящим лингвистом... – Григорий Петрович немного помолчал, задумчиво глядя в окно, на огромный позолоченный купол храма. – Это его и сгубило. Его арестовали прямо на летном поле, когда мы готовились к вылету. Перед тем, как уйти из жизни, Виктор дал мне наказ. И я его выполнил. А наказ я получил такой: разыскать его сына и передать ему, что отец его любил. Не всем воевавшим отцам удалось увидеть своих только что родившихся сыновей...

– Ваша квартира – это какое-то чудо!..

– Я прошу вас обойтись без громких слов и фраз в мой адрес.

– Но это действительно так!

– О, есть множество других таких чудес. Например, некоторые музеи-квартиры.

– Да? И где они?

– Например – в вашем родном Питере. Там есть роскошная квартира Федора Шаляпина. Она сохранилась ценой жизни одного актера из Мариинского театра, которому Шаляпин, уезжая, все оставил. В блокаду в нее стали вселяться самые разные люди, которые принялись жечь мебель, книги. Тогда этот актер стянул все в одну комнату и сумел сберечь очень много реликвий, а сам умер от голода. Его дочка и жена, вернувшись из эвакуации, приняли на себя заботу об этих вещах. Еще пример. Жена и дочь академика Павлова сохранили все так, как было при его жизни. Павлов вообще не позволял прикасаться к предметам на своем столе – и это его распоряжение близкие выполняли и после его смерти. Все до сих пор так и лежит, как при его жизни.