Дочь
Шрифт:
– Мое участие, - ответила я умышленно громко, - заключалось в том, что я ставила участникам Тактического центра самовар...
– ...и поила их чаем?
– закончил Крыленко.
– Да, поила их чаем.
– Только в этом и выражалось ваше участие?
– Да, только в этом.
Этот диалог послужил поводом для упоминания меня в сочиненной Хирьяковым шутливой поэме о Тактическом центре:
Смиряйте свой гражданский жар
В стране, где смелую девицу
Сажают в тесную темницу
За то, что ставит самовар.
Пускай грозит мне сотня кар,
Не убоюсь я злой напасти,
Наперекор советской власти
Я свой поставлю самовар.
Приговорили четверых к высшей мере наказания. Остальных приговорили на разные сроки. Виноградского и красноречивых профессоров скоро выпустили. Мне дали три года заключения в концентрационном лагере. Я не думала о наказании и была счастлива, что не попала в компанию людей, получивших свободу.
В концентрационном лагере*
Нас вывели во двор тюрьмы. Меня и красивую, с голубыми глазами и толстой косой, машинистку. Было душно, парило. Чего-то ждали. Несколько групп, окруженных конвойными, выходили во двор. Это были заключенные, приговоренные в другие лагеря по одному с нами делу. Перебросились словами, простились.
Нас погнали двое конвойных, вооруженных с головы до ног, - меня и машинистку.
Тяжелый мешок давил плечи. Идти по мостовой больно, до кровавых мозолей сбили себе ноги. Духота становилась все более и более нестерпимой. А надо было идти на другой конец города, к Крутицким казармам.
– Товарищи, - обратилась к красноармейцам красивая машинистка, - разрешите идти по тротуару, ногам больно!
– Не полагается!
Тучи сгущались, темнело небо. Мы шли медленно, хотя "товарищи" и подгоняли нас. Дышать становилось все труднее и труднее. Закапал дождь, сначала нерешительно, редкими крупными каплями; небо разрезала молния, загрохотал, отдаваясь эхом, гром, и вдруг полился частый крупный дождь, разрежая воздух, омывая пыль с мостовых. По улице текли ручьи, бежали прохожие, торопясь уйти от дождя, стало оживленно и почти весело.
– Эй, постойте-ка вы!
– обратился к нам красноармеец.
– Вот здесь маленько обождем, - и он указал под ворота большого каменного дома.
Я достала портсигар, протянула его конвойным.
– Покурим!
Улыбнулись, и показалось, что сбежала с лица искусственная, злобная, точно по распоряжению начальства присвоенная маска.
Я разулась, под водосточной трубой обмыла вспухшие ноги, и стало еще веселее. Дождь прошел. Несмело, сквозь уходящую иссиня-черную тучу проглядывало солнце, блестели мостовые, тротуары, крыши домов.
– Эй, гражданки! Идите по плитувару, что ли!
– крикнул красноармеец. Ишь, ноги-то как нажгли!
Теперь уже легче было идти босиком по гладким, непросохшим еще тротуарам.
– Надолго это вас?
– спросил красноармеец.
– На три года.
– Э-э-э-эх!
– вздохнул он сочувственно.
– Пропала ваша молодость.
Я взглянула на машинистку. Она еще молодая, лет двадцати пяти. Мне тридцать восемь, три года просижу - сорок один, - много...
Заныло в груди. Лучше не думать...
Подошли наконец к высоким старинным стенам Новоспасского монастыря, превращенного теперь в тюрьму. У тяжелых деревянных ворот дежурили двое часовых.
– Получайте!
– крикнули конвойные.
– Привели двух.
Часовой лениво поднялся со скамеечки, загремел ключами, зарычал запор в громадном, как бывают на амбарах, замке; нас впустили, и снова медленно и плавно закрылись за нами ворота. Мы в заключении.
Кладбище. Старые, облезлые памятники, белые уютные стены низких монастырских домов, тенистые деревья с обмытыми блестящими листьями, горьковато-сладкий запах тополя. Странно. Как будто я здесь была когда-то? Нет, место незнакомое, но ощущение торжественного покоя, уюта то же, как бывает только в монастырях. Вспомнилось, как в далеком детстве я ездила с матерью к Троице-Сергию.
– Шкура подзаборная, мать твою...
Из-за угла растрепанные, потные, с перекошенными злобой лицами выскочили две женщины. Более пожилая, вцепившись в волосы молодой, сзади старалась прижать eе руки. Молодая, не переставая изрыгать отвратительные ругательства, мотая головой, точно огрызаясь, изо всех сил и руками, и зубами старалась отбиться.
С крыльца, чуть не сбив нас с ног, выскочил надзиратель.
– Разойдитесь, сволочь!
– крикнул он, подбегая к женщинам и хватая старшую за ворот.
Поправляя косынки и переругиваясь, женщины пошли прочь.
Мы вошли в контору. Дрожали колени, не то от усталости, не то под впечатлением только что виденного.
С ними, вот с "такими", придется сидеть мне три года! Стриженая, с курчавыми черными волосами, красивая девушка, еврейка, что-то писала за столом. Женщина средних лет, в холщовой рубахе навыпуск, в посконной синей юбке и самодельных туфлях на босу ногу, встала из-за другого стола и с приветливой улыбкой подошла к нам.
– Пожалуйста, сюда, - сказала она, - мне нужно вас зарегистрировать. Ваша фамилия, возраст, прежнее звание?
– задавала она обычные вопросы.
– Ваша фамилия Толстая?
– переспросила она.
– Имя, отчество?
– Александра Львовна.
Что-то промелькнуло у нее в лице, не то удивление, не то радость.
Закурив папиросу и небрежно раскачиваясь, еврейка вышла на крыльцо, и сейчас же лицо пожилой женщины преобразилось. Она схватила мою руку и крепко сжала ее.
– Дочь Льва Николаевича Толстого? Да?
– поспешно спросила она меня.